Итак, объяснение не может быть редуцировано к молчаливому согласию. Объяснение требуется всегда. Объяснение как требование, как внешняя реальность, как диктат страха противостоит, правда, человеческому только в том случае, если это лицемерное объяснение. В этом случае человек хочет чего-то добиться своим объяснением. Но и то, чего он хочет добиться, в свою очередь диктуется ему определенным его представлением о мире и о том, чего в нем следует добиваться. В процессе доказательства, однако, человек неизбежно вынужден прибегать к аргументации, апеллирующей к совершенно другой картине мира, нежели та, которая продиктовала ему его исходное желание. Если бы это было не так, то и объяснения не потребовалось бы: исходное желание было бы самоочевидным. Предположенное объяснение влечет за собой объяснение предыдущего объяснения, предполагающего новую исходную реальность, и т. д. В результате человек оказывается вовлечен в бесконечный процесс, который противостоит ему как бесконечное насилие. Человек разрывается между конечностью своего желания и бесконечностью той практики лицемерия, посредством которой желаемое должно быть достигнуто. От него все время требуется «дать объяснение», но путешествие за ним превращается в пытку.
Иная судьба у человека творческого. Творческий человек не ставит себе целей, продиктованных каким-либо специфическим языком. Напротив того, он стремится избежать этих целей, убежать от них. Пространство его бегства образует собой новый язык, новый мир. Но этот мир не следует и невозможно принять за окончательный. Не следует, поскольку тем самым вновь откроется возможность его лицемерного освоения. И невозможно, поскольку тем самым этот мир все равно оказался бы не окончательным: ибо он предполагал бы тогда как окончательный не самого себя, а мир, в котором он был порожден и обоснован.
Творчество утверждает не свой конечный продукт, который всегда только относителен и преходящ, но дух как источник всякого слова и всякой реальности. Действительно, мир, в котором мы живем, есть собрание многих миров, как, например, математического, физического, психологического, социального и т. д. Все эти миры сосуществуют друг с другом, но не во времени и не в пространстве, так что они не организуют совместно некоего единого мира: каждому сущему можно приписать существование в нескольких из этих миров, или, иначе говоря, языков. Но в то же время ни о чем нельзя сказать, что оно присутствует во всех мирах. Так, в физическом мире элементарных частиц нет смерти в обычном (биологическом) смысле этого слова. В математическом мире нет времени, в психологическом – нет материи и т. д. Однако все эти миры все же связаны между собой. Они связаны постольку, поскольку являются объяснениями друг друга. Ни об одном из них нельзя сказать, что он есть, ибо связка «есть» имеет значение лишь внутри каждого из языков, описывающих эти миры. Утверждение о бытии каждого из этих миров возможно только в другом мире. Так бытие мира как обыденного мира опыта обосновывается в мире сакральном (как творение), в мире психическом (как сумма ощущений), в мире физическом (как движение элементарных частиц) и т. д. С другой стороны, и эти миры обосновываются друг через друга, а также через обыденный мир (как разновидности человеческой практики).
Процесс такого обоснования уходит в бесконечность и порождает отчаяние, поскольку предполагается, что такое обоснование есть и что, следовательно, есть мир, в котором такое обоснование есть. Но такое предположение, как мы видели, вовсе не неизбежно. Мы вправе полагать, что само бытие есть объяснение. Иначе говоря, все миры есть лишь порождение объяснительной силы, с которой можно идентифицироваться в объяснительной практике, но о которой нельзя сказать, что она есть. Попытка сказать, что объяснение есть, приводит к построению мира, в котором объяснение замыкается и который поэтому либо сам остается необъясненным (гегелевское «абсолютное знание»), либо получает иррациональное объяснение (современные гуманитарные науки).
Объясняющая сила осуществляет себя по ту сторону бытия и небытия. Соответственно, эта сила не редуцируется и ни к какой другой оппозиции. Ей нельзя приписать никакой позитивности – как позитивности слова, языка, так и позитивности молчания. Объяснительная сила проявляет себя через событие объяснения, которое маркируется именем собственным того, кто это объяснение «дал». Но этот «кто-то» есть не более чем условное обозначение исходного события. И его поэтому нельзя интегрировать в какую бы то ни было реальность.