Переход от конечного к бесконечному контексту рассмотрения кажется весьма значительным по своим последствиям и порождает новые блестящие теории и интуиции. Однако переход этот сохраняет неизменными две основные характеристики мышления предыдущей эпохи: рассмотрение индивидуума в контексте социума и внешний, объективный, научно-институализированный характер этого рассмотрения. Социум, правда, рассматривается здесь не как социум коллектива, в котором каждый выступает в определенной роли, четко отличной от роли других, а как социум массы: социум бесконечных различий, в котором индивидуум окончательно теряет себя, не будучи в состоянии ни отличить себя от других, ни слиться с ними, и таким образом оказывается на бесконечной дистанции от себя самого. Эта бесконечность различий, приводящая к бесконечности внутреннего различения субъекта от себя самого – знаменитой дифференциации, порождает бесконечный пафос, бесконечный экстаз постмодернистских текстов, так контрастирующий со сдержанным «конечным» пафосом модернизма: мужественность модернизма против женственности постмодернизма, не находящей себе исхода в завершающем акте постижения смысла.
При всем своем пафосе постмодернизм, однако, по существу глубоко депрессивен. Поскольку институализированный постмодернистский дискурс основывается не на демонстрации смысла, а на демонстрации бессмыслицы – он действует не убеждением, а разубеждением и противостоит морали не как аморальность, а как деморализация. И в этом постмодернизм выступает не как радикальный противник, а как союзник современных политических режимов, что, впрочем, говорится ему вовсе не в укор: со времени Маркса философы то и дело пытались изменить мир, так что пришло время попытаться его понять. Но важно все же, что экстатическая ирония постмодернистских текстов на деле лишь литературно обрабатывает и дублирует иронию современных массовых обществ. Институализированный постмодернистский дискурс есть по существу официальная, а вовсе не оппозиционная идеология современной политической власти.
Особенно ясным это становится, если вновь вернуться к опыту советской идеологии. В советской официальной философии не принято провозглашать смену философских доктрин и парадигм, и поэтому у постороннего наблюдателя может сложиться впечатление, что советская идеология застыла в неподвижности. Впечатление это абсолютно ложно: оно само является частью советского официального мифа о верности диамата и его теорий «принципам марксизма-ленинизма» в их неизменной форме. На деле же теории эти претерпели значительные изменения, о которых здесь подробно рассказывать не место. Достаточно только сказать, что современное советское прочтение диамата не столь уж отличается по существу от того, что на Западе выступает под именем постструктурализма. А именно, советский диамат – и в этом его радикальное отличие от диалектики гегелевского типа – располагает различные формы сознания не в истории, то есть не во времени, а в некотором космосе, напоминающем гностический, то есть в пространстве. Диалектические противоречия объявляются «объективными», то есть противоречиями между различными сферами космической жизни, – именно поэтому они и не могут быть сняты индивидуальным сознанием во времени, что и делает советскую диалектику «материалистической». Советская идеологическая дискуссия всегда принимает поэтому характер указания мыслящему на односторонность его мышления и его детерминированность бесконечностью разнообразных форм космической жизни. Таким образом, возникает возможность поставить под сомнение истинность любого мышления без необходимости доказывать его ложность – что, собственно, и составляет основное интеллектуальное достижение постструктуралистского анализа. Любимой для советских идеологов является фигура сократического скепсиса, выступающая, как известно, основой для платоновской концепции государства, являющейся в большей мере предвосхищением современных тоталитарных государств.