Итак, соотношение философии с искусством, пожалуй, установлено. Философия созерцает мир в целом и язык в целом как единственное и совершенное произведение искусства. Это поэтическое произведение, однако, не профанируется философией, то есть не предъявляется ею в качестве некоторого предмета искусства. Даже Гуссерль, наиболее последовательно провозгласивший целью философствования феноменологическое описание – то есть создание поэтической картины бытия, сам давал свои описания, подобно Сократу, только для примера. «Я» философа созерцает целое как целое. Любой фрагмент целого предстает в отношении к целому только как образец самого этого отношения – чисто структурно. Философ тем самым сохраняет свое собственное отношение к целому как чисто внутреннее отношение. Не предъявляя целое как таковое, философ может лишь говорить о нем. Но только в том смысле – как уже говорилось, – что философ заставляет своей речью замолчать все другие голоса.
Какова же охранительная позиция философа в отношении к смыслу – позиция, превосходящая позицию того, кто созерцает и хранит поэтическое произведение? Философия – это дело добродетели. Но в чем значение философской добродетели? Для того чтобы это понять, надо глубже заглянуть в сферу профанического.
Каждое поэтическое произведение указывает человеку на то, что для него благо и что зло. Здесь не имеется в виду добро и зло как объекты морального выбора. Под благом имеется в виду то, что для человека хорошо, а под злом – то, что для него плохо. Сакральный прообраз мира указывает нам на то, что мы должны искать и чего мы должны остерегаться. Но в сфере профанического всегда возможна фальсификация доброго и злого. Так, злой человек всегда может принять вид доброго, если он образован и знает, как это делается. Людей заставляет прибегать к обману стремление к успеху: не будучи уверены в успехе своего предприятия, они заранее фальсифицируют его условия, чтобы добиться успеха наверняка. Добродетель философа состоит в отказе от стремления к успеху. Философ равнодушен к успеху или поражению. Ему важно, чтобы сфера раскрытого смысла – созерцаемая им модель мира – осуществилась целиком. Так, Сократ удовлетворен ходом суда над ним и способствует выполнению приговора. Сократ удовлетворен тем, что все произошло по правилам. Его личная судьба ему безразлична. Заметим, однако, что те, кто прочтут сочинения Платона, вряд ли поступят с тем, в ком они узнают человека, подобного Сократу, так, как поступили с самим Сократом его судьи.
Но здесь Платон выступил как поэт. Философ же все оставляет на своих местах.
Философу свойственна уверенность. Но это уверенность иного рода, нежели та, которой ищет профан. Профан хочет быть уверен в том, что его ждет успех. Для этого он, имея у себя какое-либо орудие, стремится усовершенствовать его таким образом, чтобы оно действовало наверняка. Философ же не заинтересован в успехе, и поэтому он хочет только знать, как в точности будет действовать орудие, находящееся у него в пользовании, а добьется ли он цели с помощью этого орудия – философу безразлично. Философ не хочет другого, усовершенствованного орудия, ибо он предполагает, что действие этого нового орудия неизвестно, и, следовательно, вполне возможно, что, будучи опробовано, оно принесет больше вреда, чем пользы. Слово – это тоже орудие. Его цель – сообщать то, как мир открывается человеку. Профаническое использование слова подразумевает ложь как средство достижения цели. Философ не лжет, потому что он стремится не к чему иному, как только к тому, чтобы слово верно сообщало то, что ему надлежит сообщать. В этом добродетель философа, и в этом – отношение добродетели к языку.
Добро и зло, на которые указывает мораль, – это не добро и зло как хорошее и худое, случающееся с человеком. Добро в моральном смысле означает следование тому, что сохраняет в неизменности существующее понимание вещей, то есть не фальсифицирует и не нарушает его. Требование «добра», нарушающее установленный порядок, представляется философии односторонним и произвольным. Такое требование обычно вытекает из учений, лишенных всеобщности. Философ понимает мораль как следование господствующим нравам. Не потому, как особо подчеркивал, скажем, Паскаль, что нравы всегда правы, а потому, что вне их нет критерия для правоты. Разум судит мир всегда с позиции какого-то критерия, внеположного ему. Философия указывает на отсутствие такого критерия.