Город подтвердил первое впечатление. Таксист — молодой таец с беззаботной улыбкой — встретил ее не атакой предложений и не гудком, а спокойным "Савадди ка!" (Здравствуйте!) и легким поклоном-«вай». Дорога в гестхаус шла мимо ухоженных садов, невысоких домиков в традиционном стиле, золотых крыш храмов («ватов»), выглядывающих из-за деревьев. Неторопливость. Улыбки прохожих. Отсутствие суеты. После Дели это было как попасть в другой, спокойный, дышащий миром измерение. Рай? Пока что — очень похоже.
Гестхаус «Лотосовый Пруд» оправдал свое название. Небольшой, утопающий в зелени дворик. Небольшой, но искрящийся чистотой пруд с медленно плавающими карпами кои — оранжевыми, белыми, черными. Арки, увитые цветущими орхидеями невероятных форм и расцветок. Тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и журчанием воды в маленьком фонтане. Ее комната была просторной, светлой, с деревянным полом и балкончиком, выходящим в сад. Диана сбросила рюкзак, подошла к балкону. Закрыла глаза. Вдохнула.
День прошел в блаженном бездействии. Диана бродила по окрестным улочкам, пила свежевыжатый сок сахарного тростника с лаймом, смотрела на золотые ступы храмов, просто сидела в саду гестхауса, слушая звуки и вдыхая ароматы. Она сознательно избегала центра, толп, предвкушения фестиваля. Ей нужно было сохранить тишину внутри. Ту тишину, о которой говорил Маниш.
Вечером, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые и персиковые тона, она достала деревянный ящичек. Поставила его на стол на балконе. Открыла. Вынула тонкую рисовую бумагу, бамбуковое кольцо, восковой диск с фитильком. Села.
Тишина сада опустилась на нее, мягкая и теплая. Стрекот цикад стал медитативным фоном. Диана взяла рисовую бумагу. Она была невесомой, хрупкой.
Она начала аккуратно разворачивать бумагу. Перед ее внутренним взором всплывали образы, как кадры старого, тяжелого фильма:
Лоджия хостела. Наклоняющееся лицо Кирилла. Паника, сжимающая горло. Ее собственный крик: "Не готово!" Гнев в его глазах. Летящий в темноту янтарный браслет. Чувство стыда и унижения.
Холодные улицы. Ощущение потерянности. Тяжесть предательства — и его, и своего собственного. Бегство, как единственный выход.
Суровый взгляд старика-конюха. Тепло шеи Фавори Примы под ее ладонью. Глубокий покой синхронного дыхания. И темнота исповедальни. Стыд, вылитый наружу. Голос священника: "Неси свой свет".
Синяя дверь. Глаза Маниша в щели. Страх. Темнота комнаты. Запахи старости и тайны. Желтая куркума на коже. Его слова: "Отпусти. Все камни."
Шок аэропорта. Грохот дороги. Пыль. Людское море Чандни-Чоук. Липкий страх у синей двери.
Она формировала бумагу вокруг бамбукового кольца. Пальцы работали медленно, бережно, следуя интуиции. Не нужно было сложных инструкций. Нужно было думать о том, что уходит. Каждое воспоминание, каждая боль, каждая тяжелая эмоция мысленно помещалась на эту тонкую бумагу.
<｜end▁of▁thinking｜>
Она прикрепила восковой диск к центру крестовины из тонкой проволоки внутри бумажного шара. Фитилек смотрел вниз. Фонарик был готов. Он лежал перед ней на столе — хрупкий, невесомый сосуд, наполненный всем грузом ее прошлого. Но теперь этот груз был готов к превращению в свет и воздух.
Вечер наступил мягко, окрашивая небо в акварельные разводы сиреневого, розового и золотого. Город начал преображаться еще до выхода Дианы из гестхауса. Когда она вышла на улицу, затаив дыхание, ее встретило зрелище невероятной, тихой магии. Повсюду, куда падал взгляд, горели крошечные огоньки.
На подоконниках домов и магазинчиков — масляные лампадки «ком лой» в маленьких глиняных или керамических чашечках, их пламя ровное, почти не колышущееся.
У ворот храмов — целые гирлянды лампадок, создающие теплые островки света в сгущающихся сумерках.
Вдоль дорог, на мостах через реку Пинг — бесконечные вереницы огней, отражающихся в темной воде, как россыпи упавших звезд.
На деревьях — маленькие бумажные фонарики, подвешенные на нитях, качающиеся от легкого ветерка.