— Успокойтесь, — учёный не дал Хофману договорить. Не скрывая своё недовольство, он сказал: — Я всего лишь высказываю своё мнение по поводу всей этой ситуации. Но я знаю, что оно ничего не стоит. Ну, запрещу я Вам мучить S-01, ну, прикажу охране гнать Вас в шею — толку-то никакого не будет. Меня сместят с должности или ещё чего похуже, посадят на моё место кого-то более покладистого, и он не станет вставать у Вас на пути. Чему быть, того не миновать, нет смысла жертвовать собственным благополучием, если это ничего не изменит… Вот, как всё будет: я не стану мешать Вам. Более того, если у Вас остались какие-то вопросы по поводу S-01, я на них отвечу. Я даже окажу Вам услугу и предупрежу о том, что пытая его, Вы рискуете открыть Ящик Пандоры, так как последствия непредсказуемы и, возможно, даже катастрофичны. Вы меня, разумеется, не послушаете и выдвинете свои требования. Назовёте полный список инструментов, необходимых Вам для «работы». Я позабочусь о том, чтобы Вам их предоставили. Но на этом я умываю руки. Завтра я покину бункер на весь день, и с семи часов утра Вы сможете делать с S-01 всё, что заблагорассудится. Но я не обязан быть свидетелем всего этого изуверства. Мы достигли соглашения?
Гестаповец ещё несколько секунд сверлил Шмидта грозным взглядом, но в итоге снова сел на стул, смахнув со лба капельки пота, и вновь закинул ногу на ногу, словно ничего и не было.
— Вполне.
В течение тех четырёх месяцев, что Асура провёл в бункере, его многое терзало. Одиночество. Бессилие. Чувство вины перед Тессой, постепенно перерастающее в ненависть к самому себе. Почему он больше не мог использовать ту силу, что пробудилась в Арстоцке? Почему не мог убить всех в бункере, вырваться на свободу, отыскать сестру и освободить её? Разве он не желал спасти её всеми фибрами души? Разве не был готов на что угодно ради неё пойти и пролить океаны немецкой крови, лишь бы снова увидеться с ней? Неужели работники бункера, шептавшиеся, полагая, что он их не слышит, были правы? Он действительно монстр, которого даже не заботит судьба единственного существа в целом мире, любившего его?.. Подобные мысли сводили мальчика с ума и заставляли его испытывать к самому себе глубочайшее презрение.
Но едва ли не хуже всех этих чувств вместе взятых был его голод. Неестественная, неутолимая жажда, начало которой было положено в тот момент, когда он обнаружил сына богатой соседки, пожиравшего материнский труп. С того дня голод и влечение к крови и красному мясу становилось всё сильнее и сильнее, хотел Асуры это признавать или нет. И вот этого влечения альбинос действительно боялся.
Впрочем, стоит отдать немцам должное. Они кормили его три раза в день, несмотря на тот факт, что физически он и не нуждался в пище. Вот только голод обычная еда уже не утоляла. Для Асуры она стала совсем другой на вкус, и теперь у всего был привкус тлена. Впрочем, от еды он всё же не отказывался, и, давясь хлебом, встававшим в горле комком, пытался хоть на время приглушить голод.
В день прибытия Хофмана в бункер Асуру покормили в четвёртый раз. Его разбудили и поставили перед ним поднос с молоком и печеньем, что показалось бы ему подозрительным, не будь его разум замутнён голодом. В один присест мальчик умял всё печенье и выпил молоко залпом, поздно заметив странный медикаментозный привкус, а спустя пару минут он ощутил небывалую слабость и тяжесть во всём теле. Перед глазами у него всё поплыло, и он уснул крепким сном.
Асура очнулся в просторной комнате, где царил полумрак, сидя на массивном деревянном стуле. Он попытался встать, но его тут же что-то одёрнуло, а по комнате разнёсся звон. Цепи. Он был прикован к ножкам и подлокотникам стула. У альбиноса моментально возникло дурное предчувствие, а когда двойные двери комнаты отворились со скрипом, он вздрогнул.
Прежде, чем Первый Объект разглядел своего посетителя, он услышал его бодрое насвистывание и ритмичный стук каблуков, а так же уловил резкий запах одеколона. Толкая небольшой столик на колёсиках, накрытый белой тканью, в комнату вошёл долговязый, коротко подстриженный мужчина в странной одежде. На нём был тёмно-серый резиновый фартук, достающий до самого пола, под ним — чёрная рубашка с закатанными рукавами. Резиновые черные перчатки до локтя и резиновые сапоги до колен. Он походил то ли на мясника, то ли на патологоанатома. Проблема в том, что в комнате не было ни трупов, ни коровьих туш, которые необходимо было разделать. Был только Асура.
— С добрым утречком, парень! — воскликнул Хофман, остановившись в нескольких метрах перед седоволосым мальчиком. Тот ничего не ответил, недоумённо уставившись на гестаповца. — Прости, ты ведь меня понимаешь? Мне сказали, что за первые несколько недель своего пребывания здесь ты освоил немецкий.
— …Я понимаю Вас, — тихо, с опаской ответил Асура на родном языке Хофмана. Тот громко хлопнул в ладоши.
