— Славно! Знаешь, твои способности к обучению почти так же удивительны, как скорость регенерации. Скажи-ка мне… — он вдруг склонил голову на бок и одарил Асуру леденящим душу взглядом, которого оказалось достаточно, чтобы альбинос осознал: этот человек убил очень много людей, — что делает тебя таким особенным?
— Я-я… Я не знаю, правда.
— Что ж, сегодня мы попытаемся приоткрыть завесу этой тайны, — резким движением Хофман сорвал белую ткань. Под ней скрывалось множество устрашающих пыточных инструментов, от одного вида которых Асура вжался в стул. От этого инквизитор расплылся в ухмылке.
Он зашёл S-01 за спину и начал возиться с граммофоном, оставленном по его просьбе на в углу комнаты. Спустя примерно минуту, пластинка начала вращаться и из рупора стала доноситься музыка. Это была какая-то немецкая опера, в слова которой Асура не вникал, поскольку был слишком напуган. Вернувшись к нему, Хофман поднял с передвижного столика плоскогубцы и демонстративно поднёс их к лицу мальчика.
— Начнём, пожалуй, — произнёс гестаповец с трепетом и предвкушением.
— Прошу, не нужно этого делать… — пролепетал Первый Объект. В глазах у него была мольба о милосердии, а по щекам уже катились солёные капли.
— Ну-ну, — немец неожиданно опустил свободную руку на голову S-01 и потрепал седые волосы. При этом выражение его лица сделалось воистину добродушным, словно он вовсе не желал мальчику зла. — Не нужно преждевременных слёз. Это пустая трата страданий.
В следующую секунду Хофман стиснул правую ладонь Асуры своей рукой и, быстрыми, машинальными движениям зажав ноготь указательного пальца плоскогубцами, вырвал его рывком. Альбинос заорал от боли, а немец буквально весь задрожал от удовольствия, будто заядлый курильщик, делающий первую затяжку за долгое время. Разумеется, исцеляющий фактор начал делать своё дело, уже после первых капель крови, упавших на пол, и вскоре на месте кровоточащего оголённого мяса уже был новый ноготь.
— Ха-ха-ха! Это же просто потрясающе! Ещё!!! Я хочу увидеть больше!
То, что происходило дальше, странным образом походила на соитие. От прелюдий — вырванных ногтей, сломанных или попросту отрезанных пальцев на руках и ногах — гестаповец быстро перешёл к чему-то посерьёзнее. Становясь всё раскованней и изощренней, он менял пыточные инструменты, как перчатки, спонтанно, порой, бросая старые затеи недовведенными до конца. Прикусывая язык по старой привычке от извращённого удовольствия, Хофман вонзал мальчику углу шприца в барабанную перепонку и надавливал на поршень, заливая воду в среднее ухо. Он вбивал в его коленные суставы дюжины ржавых гвоздей. Кромсал и прижигал, бил и ломал кости, отрубал и выкручивал. Ни на секунду не замолкали крики, стоны, чавканье рвущейся плоти, треск ломающихся костей и звон цепей, а на фоне всего этого продолжала безмятежно звучать немецкая опера.
Сколько бы конечностей инквизитор ни отрезал, на их месте всегда вырастали новые. «Кусочками» первого Объекта наполнялись целые вёдра, которые Хофман приказал периодически выносить. Спустя несколько часов, весь пол был скользким от крови, а воздух казался пропитанным ей насквозь. Но страшнее всего для Асуры было то, что вся эта кровь лишь усиливала его голод. А ведь это было только начало.
Гестаповец, взмокший от пота, сопел, вырывая Асуре зубы всё теми же плоскогубцами. Медлённо, максимально болезненно, со смаком. Никогда прежде немец так не веселился с жертвой, и сейчас он был доведён до состояния, близкого к эйфории и помешательству. S-01 били судороги, он захлёбывался собственной кровью. То ли случайно, то ли непроизвольно, альбинос плюнул ей Хофману в лицо. Того озарила вспышка злости, он схватил со столика окровавленный молоток и принялся с размаху бить им альбиноса по лицу. Разворотив мальчику челюсть и превратив ротовую полость в кровавое месиво, мастер пыток, наконец, прекратил и отбросил молоток. Асура обмяк, опустив голову, капая кровью и слюной себе под ноги.
— Ты же знаешь, что всё это… хах-ха…. может… ха… прекратиться, — сказал долговязый немец, восстанавливая сбившееся дыхание. — Просто… Продемонстрируй нам свою силу ещё раз. Ну же! Сломай цепи силой мысли, подними собственные выбитые зубы в воздух, заставь лампочку взорваться! Сделай хоть что-нибудь!
Первый Объект ничего не ответил, даже не шевельнулся. Тогда Хофман понял, что мальчик потерял сознание, уже далеко не в первый раз с момента начала пыток. Вздохнув, мужчина решил сделать перерыв и собраться с мыслями.
— Знаешь, я нахожу свою работу, в каком-то смысле, творческой, — заговорил он сам с собой, уставившись в никуда. — Я как скульптор. Из грубых и неотёсанных каменных глыб высекаю нечто прекрасное и ценное, будь то информация или что-то ещё… А ведь многие брезгуют. Обвиняют меня в чрезмерной жестокости. Но разве любить свою работу и свою страну — преступление? Лично я так не считаю. И плевать, что скажут лицемеры вроде Шмидта…
