«А хорошо сидим. Главное, все становится таким ясным и логичным. Вот именно в такой момент и надо принимать серьезные решения. А то все спешишь куда-то, бежишь, не успеваешь. А вот оно – решение, рядом».
– А что по поводу Дениса и Иллариона новенького? – попытался сосредоточиться Илья.
– О-го-го. Все они зарегистрированы в одном месте, а проживают на съемных квартирах совершенно в другом месте. Причем заметь, все в одном районе – на Юго-Западе.
– Может, еще и в одном доме? – встрепенулся Илья.
– Нет, к сожалению, в разных домах и на разных улицах. Но район, район. Ты мысль мою уловил?
– Пока не очень, но уже начинаю прозревать. – Илья прищурил один глаз, затем другой.
– Совершенно верно. Мария, Антонина и Олечка живут на Юго-Западе. Вольский, как ты сам понимаешь, там же. Давай допьем, что ли? – Печкин встряхнул бутылку.
Выпили.
– Излагайте, Анатолий, не молчите, а то у меня веки смыкаются. – Компаньон растекся по стулу, с трудом фокусируя взгляд на силуэте своего визави.
– Ладно, иди, поспи. Две ночи он не спал. А я, думаешь, спал?
Печкин встряхнул Илью и с трудом отволок его в спальню. Бросил отяжелевшее тело друга на кровать, накрыл пледом и почувствовал, что силы его покинули.
И нужен-то всего час-другой. Он поплелся в кухню и улегся на неудобный диванчик. Вскоре в квартире у Печкина раздался равномерный двухголосый храп.
– Похорошела и даже загорела, красота сплошная, – верещала довольная Тонька, разглядывая Машку. – Рассказывай про свое дефиле. Как все прошло? Как и планировалось?
Машка с удовольствием глотнула крепкий Тонькин чай и улыбнулась.
– Может, ты поешь чего-нибудь, давай я тебе супу налью, он вкусный, – суетилась Тонька.
– Супа не надо. Я не голодная. Вообще есть не хочу.
– Нехочуха Машка. Ну не молчи, выкладывай.
Машка пригубила чай и ответила:
– Сначала ты, твоя очередь. Как жизнь? Как там финны поживают? Пока я Ниццой наслаждалась, ты с Вовиком в Хельсинки смоталась, понравилось?
– Все очень и очень хорошо. У финнов сплошное благолепие и буржуазность. Домики аккуратные, дорожки мощеные, реклама практически отсутствует. И сосны, сосны. К тому же поголовно все население отлично говорит на английском языке. Не только в отелях и магазинах, но и обычные граждане «спикают» без запинки. Приходится признать, что братья-чухонцы к Европам ближе во всех смыслах, живут они лучше, мягко говоря, и спокойнее, чем русские господа. Вот такие пироги.
Идешь по городу, и чувство безопасности тебя не отпускает, понимаешь? Тишина, красота и безопасность. У нас так вечерком не погуляешь. Обязательно пьяненькую компанию хулиганов встретишь, и если повезет, то все закончится без травм. А в Хельсинки идешь себе вечерком по улице, фонари горят, дороги пустынные, а по тротуарам мирные жители с лыжными палками топают. Спорт у них – великое дело. И стар и млад, все к спорту привязаны всей своей финской душой. И даже «такс фри» там отдают без проволочек. Совершенно я от этого теряюсь. Почву под ногами не чувствую. Я-то пессимистически думала, что сейчас разные сложности возникнут, обязательно что-нибудь будет не так и нам налог этот не вернут никогда. Но нет, не возникли трудности. С финнами не возникли, а вот наши родные российские таможенники – это совсем другое дело. Мы ж на поезде поехали. Сама понимаешь, самолет меня ни капельки не привлекает. Я лифт-то не переношу. А тут махина такая летит. Причем как летит, почему летит – непонятно. Вот то, что самолет упасть может, – это мне понятно и доступно.
Да и по телеку что ни день, то катастрофа: самолет упал, разбился. Причем падают не только наши, но и зарубежные. А почему они все-таки взлетают, летят и периодически благополучно приземляются – для меня загадка. Не понимаю. Вот хоть ты тресни. Какая такая подъемная сила? С чем ее едят? Самолет же тяжелый, столько тонн весит. Ну-ка заставь его вспорхнуть. Не хватает у меня воображения и мозгов, чтобы освоить эту грубую реальность.
У Александровой от нервного возбуждения очки заволокло туманом. Она тщательно протерла их платочком и помассировала переносицу.
– Вот скажи честно, ты разве не боишься летать? – обратилась Тонька к подруге.
– Боюсь, но смотрю на полет иначе. Суждено, значит, так тому и быть. Я к полетам отношусь спокойно.
– Ага. А для меня самолет – авантюрная затея с садистическим налетом.
– И сколько вы в поезде тряслись?
– Ерунда, пустяки. Всего часов тринадцать. Даже надоесть не успело.
– И что у тебя с нашей таможней не сложилось?
Тонька, захлебываясь смехом, простонала.
– Знаешь, Маш, ничего такого не было. Просто сидит, видимо, в нас закваска та еще, социалистическая, рабская, ну, по крайней мере, во мне она сидит глубоко и надежно. Может, у других людей и не так, не знаю. Но думаю, что я не одинока.
– Ты по делу выскажешься или эта песня никогда не закончится? – Машка начинала нервничать.
