Расколотая полностью

Так много всего требует моего внимания, но одно повторяется в голове снова и снова: «почему доктора Лизандер. Она не тратит попусту ни слова, ни мысли, говорит то, что важно. Это «почему» кружит у меня в голове, ищет, где обосноваться. Я начинаю засыпать, измученная настолько, что и тело, и сознание покачиваются в ровном ритме, как во время бега или езды верхом на лошади по полям.

Почему?

Я кричу и кричу, пока дверь не открывается и свет из коридора не падает в комнату.

– Милая, что такое? – Папа садится на край кровати. Сначала я просто плачу, но потом показываю вниз.

– Что там?

– Я что-то слышала. Там кто-то есть, – шепчу я.

– Где?

– Под кроватью.

– Ох, дорогая. Я посмотрю.

– Будь осторожен!

– Не волнуйся, буду. – Он отыскивает в шкафу наш особый фонарик для охоты на чудовищ. Наклоняется, светит под кровать, водит фонариком туда-сюда. Поднимает глаза.

– Я все тщательно проверил. Никаких чудовищ.

– Но я же слышала! Слышала!

– Там никого нет, точно тебе говорю. – Он все еще сидит на полу на корточках, лицо задумчивое. – Знаешь, лучший способ убедиться, это посмотреть самой.

Я мотаю головой, но мало-помалу он убеждает меня вылезти из-под одеяла:

– Посмотри, Люси, и тогда будешь знать наверняка. Взгляни в лицо своему страху, и он перестанет быть таким пугающим.

Дрожа, я опускаюсь на колени и свечу фонариком под кроватью. Пара туфель, пропавшая книжка.

Никаких чудищ.

Когда я просыпаюсь, еще темно. Я цепляюсь за свой сон, стараюсь сохранить в памяти то, что Люси чувствовала со своим папой. Знаю, он был, хотя черты его лица в моих снах никогда не бывают ясными.

Для Люси, ребенка, которым я была тогда, много лет назад, не существовало таких чудищ, с которыми ее папа не мог бы справиться. Воспоминание или всего лишь плод фантазии? Нет. Все во мне говорит, что это было. Но чем дальше отступает сон, тем быстрее оно ускользает.

И все же, если я пытаюсь вспомнить что-то о Люси, то не могу. Я знаю некоторые вещи, факты, и один из них – день ее рождения, который был всего несколько недель назад. Что бы ни говорила доктор Лизандер об определении возраста посредством клеточного анализа, я уверена, что они ошиблись: мой день рождения третьего ноября. Но чувства или лица? Ничего.

Люси должна была исчезнуть навсегда.

По выражению доктора, меня расслоили, раздвоили – Люси и Рейн, – и Рейн спряталась, когда Люси стерли память. Так откуда же эти сны?

И потом еще это «почему» доктора Лизандер. Я заставляю себя вернуться ко вчерашнему, ко всему, что было сказано. Перед тем как нас схватили, я раскрыла ей свои секреты. Так, как понимаю их.

И тем, за что она ухватилась тогда, было: почему мне стерли память?

Это ли самое «почему» она прокричала мне вслед, когда я уходила?

Я тяну за нити памяти, пытаюсь следовать по ним, но они – запутанный клубок. Лордеры стерли мне память, потому что поймали меня, – это просто. Я этого не помню. Либо воспоминание об этом стерлось, либо запрятано так глубоко, что я не могу его отыскать. Так или иначе – не важно. Я не знаю, что случилось.

Но, возможно, своим вопросом она подразумевала не это, а, к примеру, что привело меня в то место. Ну, Нико, разумеется. Если бы я не состояла в «Свободном Королевстве», меня бы никогда не зачистили. Но мы все идем на этот риск. Как бы там ни было в прошлом, в этот раз я сама выбрала свой путь: не выполнять сделку с Коулсоном и противостоять лордерам.

И все-таки есть в этом «почему» доктора Лизандер нечто такое, что не дает покоя, как ноющий зуб. Его нужно вырвать, и ты это знаешь, но заставить себя пойти к стоматологу не можешь.

И более того. Даже там, у Нико в заключении, находясь в опаснейшем из положений, в которое попала из-за меня, она все равно пытается мне помочь?

Внизу ждет сюрприз: мама с отцом завтракают вместе.

– Как-то ты рано поднялась сегодня, – говорит мама.

– Угу. Проснулась и больше уже не смогла уснуть.