После заруливания на стоянку последнего самолета Горегляд объявил по селектору об отбое тревоги, приказал выключить локаторы и приводные радиостанции, положил голову на руки и устало смежил веки.
Спустя полчаса Северин поднялся на СКП, увидел спящего командира, пригрозил расчету пальцем и шепотом произнес:
— Не будите — пусть поспит полчасика. Телефоны переключите на КП.
Осторожно, стараясь не шуметь, он спустился в комнату дежурных пилотов, снял трубку телефона прямой связи с КП дивизии и доложил Кремневу:
— Товарищ генерал! Все летчики на земле. Начинаем послеполетную подготовку самолетов и обработку материалов перехватов.
— А где Горегляд? — спросил Кремнев.
— Уснул прямо в кресле, — тихо ответил Северин.
— Пусть отдохнет. Вашему полку отбой по учению. Будем воевать без вас. Людей зря на стоянках не держите. Какой распорядок дальше?
— Заправим самолеты, быстренько поспим и на подведение итогов.
— Начало подведения?
— Шестнадцать ноль-ноль.
— Мы с начальником политотдела будем у вас, если закончатся учения.
— Понял.
— Хорошо ты, Степан Тарасович, итоги подвел! Хорошо! — довольно произнес Кремнев, выходя из штаба. — И о трудностях не забыл, и о настойчивости в освоении и испытании машины, а главное, доброе слово людям сказал. — Он остановился и посмотрел на Тягунова: — Подготовьте проект приказа о поощрении. Часть личного состава поощрит командир полка, других — командир дивизии.
Кремнев подошел к большой, врытой в землю, удобной скамье и предложил сесть.
— А самых достойных, — продолжал он, — представим для поощрения командующему округом. И первым — тебя, Степан Тарасович. Перед всеми скажу: не каждый смог бы справиться в этой сложной обстановке. Не каждый.
Горегляд смутился и неловко поднялся.
— Садись, садись. — Кремнев потянул его за рукав. — И ему, — кивнул на Северина, — спасибо сказать хочется. Молодец, комиссар! И с людьми поработал, и сам на перехват слетал.
Северин встал и почувствовал, как кровь ударила в лицо.
— Садись, Юрий Михайлович. Знали бы ваши дети, какие у них замечательные отцы... К сожалению, редко мы об этом говорим. По случаю дня рождения... За заботами времени не хватает. Только и слышишь: «И то надо сделать. И это успеть!» Так и ваш полк: все сделали, все успели. Молодцы! Спасибо вам, друзья дорогие!
Поборов внезапно подступившую расслабленность, Кремнев еще долго сидел молча. Ему хотелось говорить хорошее о каждом, кто сидел рядом, и о тех, кого здесь не было.
— Спасибо. Если вопросов нет, свободны, — глухо произнес Кремнев. Все дружно поднялись. — Ты, Степан Тарасович, останься. И Северин тоже.
Горегляд и Северин встали. Встал и Кремпев.
— Я хотел посоветоваться с вами. Люди много и хорошо работали, и их надо поощрить. Как думаешь, Степан Тарасович, кого из руководства полка?
Горегляд ответил не сразу. Какое-то время он шумно вздыхал, поправлял фуражку.
— Ты не согласен?
— Согласен. Только у меня на этот счет другое мнение имеется. Разрешите?
— Говори, — вскинул брови Кремнев.
— Вот вы, товарищ командир, только что нас поблагодарили. Спасибо вам. Не часто командира полка благодарят, чаще стружку снимают. Но я не о себе. Конечно, полк трудился много и напряженно, как ни один год. Всем досталось. Вы, я так понял, считаете, что поощрить надо чуть ли не всех. А я, Владимир Петрович, по-другому мыслю. Что-то мы в последние годы уж больно много поощряем. Подходит праздник — приказ о поощрении, провели учение — снова приказ, слетали на другие аэродромы — жди благодарности. Недавно я был в соседнем совхозе на торжественном собрании. Гляжу из президиума — глазам не верю. У многих на груди по два-три ордена. Спрашиваю директора о плане, а он головой качает: «Еле вытянули». А прошлый год как с животноводством? «Убыточно», — отвечает. Я это к чему, Владимир Петрович. — Горегляд откашлялся. — Курить хочется. Разрешите?
— Кури.
— Так вот я к чему. Не увлеклись ли мы награждениями и грамотами? Наш комсомольский секретарь Ваганов, — Горегляд взглянул на Сосновцева, — в прошлом году получил пять грамот и подарков. Хороший он парень, ничего плохого сказать не могу. Много работает, и помощь его ощущается. Вы и меня хвалили. «Хорошо работал». А я по-другому не могу работать. И Северин тоже. Это норма для коммуниста. С каких это пор за то, что человек нормально исполняет свои обязанности, ему благодарности и премии? Хвалят многих без удержу. Я так думаю, — Горегляд откашлялся, — хорошо работать — это наш долг, наша честь. И уж если поощрять, то самых лучших — отличившихся не в один день, а постоянно работающих с огоньком и с особым усердием. Так я думаю. Горегляд редко выступал на собраниях и совещаниях, не спешил вносить предложения в беседах с вышестоящими командирами, но, когда речь шла о людях и боеготовности полка, он не молчал и не раз своими вопросами и советами ставил в затруднительное положение тех, к кому обращался.
