Разложив бумагу прямо на земле, благо, она высохла и даже потрескалась от молний, Эдамор Карей обмакнул палочку в чернила и принялся записывать исходные, которые ему диктовал по памяти Тенька. Почерк у знаменитого колдуна был мелкий, корявый, с множеством завитков, и, на взгляд Теньки, вполне разборчивый. Только сейчас юноша понял, как ему повезло, что весь прошлый вечер он объяснялся с коллегами. Теперь разница в терминологии не была такой большой, хотя все же давала о себе знать.
— Каково процентное различие?
— А что значит "процентное?" — переспросил Тенька.
Эдамор Карей возвел глаза к небу, лишний раз полюбовавшись на молнии, но, в отличие от коллег, задирать нос не стал (должно быть, благодаря тем же молниям) и спросил иначе:
— Во сколько раз результат превышает ожидаемый?
— Раза в четыре, — прикинул Тенька.
— Значит, триста процентов…
— А зачем вообще эти проценты нужны?
— С ними проще, — охотно ответил Эдамор Карей. — Я тебе потом объясню.
На бумаге потихоньку расцветали многоэтажные вычисления.
— Сударыня обда, — тронул Климу за плечо ответственный за снабжение. — А правда, что по договору, который сейчас подписывают судари колдуны, Фирондо надлежит сдать тебе на милость, а Сефинтопалу за ослушание скормить крокозябрам, которых ты привезла с собой из небытия?
Отчего-то Климе впервые за долгое время вспомнилась Гулька.
— Правда, — ответил за обду Гера. — Но сперва крокозябрам отдадут всех, кто разносит по войску идиотские сплетни!
Ответственный за снабжение все понял и умолк.
По обе стороны стены терпение у людей было на исходе. Тишину и порядок удерживали только потрескивающие молнии в Тенькиных руках.
Судари колдуны тоже нервничали. У них не сходились расчеты.
— Крокозяберья выдумка эти ваши проценты, — ворчал Тенька. По его лицу струился пот, глаза покраснели и ввалились, затекшие руки подрагивали, от чего молнии в вышине выделывали устрашающие кренделя.
— Учиться надо нормально при таких талантах, — ругался Эдамор Карей. — А то нахватаются по верхам, потом ни шиша не ясно, проще пристукнуть, чем переучить. Так, здесь вектора совпадают, там мы исправили, отсюда выходит пятый корень умолчания…
— Было б, у кого! Вон там еще два уравнения.
— В столицу бы поехал! Да, сейчас я их учту.
— Я и поехал, — признался Тенька. — Но у тебя было занято, как сказали, а других колдунов я не знал. Сударь Эдамор, а может, увеличить степень сужения расширения переменного множителя?
— Крокозябра зеленая, почему не пошел ко мне лично?! Такое дарование я сумел бы куда-нибудь пристроить. Нет, степень сужения расширения влияет только на скорость редукции, а с этим у тебя все в порядке.
— Интересненький совет! А я знал тогда, что я — "дарование"? А если… Точно, давай в начале заменим плюс на минус, хуже не будет!
— И что это даст?
— Изменится частота колебания ритма, это даст обратный эффект на всю формулу, и потом выльется…
— Точно! Где тут была чистая бумага, сейчас перепишу…
— Да я уже так представил! Гляди, здесь уменьшаю амплитуду, а там…
— Стой! — воскликнул Эдамор Карей, но было поздно.
Тенька соединил руки вместе, и сдвоенная молния змеей ввинтилась в небо, до прозрачности озаряя тучи, а потом опять грянула вниз, без остатка войдя в землю через макушку горе-экспериментатора.
Оба войска слаженно ахнули.
Тенька задергался, чуть слышно вскрикнул, а потом разом обмяк и завалился на спину.
Последним, что он видел, было затухающее электрическое марево среди клочковатых грозовых облаков.
Эдамор Карей поднялся во весь рост и заорал, пока люди не успели опомниться:
— Фирондо не будет сражаться против своих! Открыть ворота! Обда вернулась в Принамкский край! Новая обда — Климэн Ченара!!!
То, что смутной музыкой звучало,
издали слышнее и видней.
Может, наши участи — начало
для грядущих хроник наших дней.
М. Алигер
Теньке казалось, что он плывет по черной бескрайней пустоте, а кругом то и дело вспыхивают, шевеля бахромой, здоровенные алые круги. Иногда через пустоту пробивались какие-то звуки, мало похожие на человеческие голоса, а порой все начинало с бешеной скоростью вращаться, да так, что голова раскалывалась на части и тоже превращалась в алую бахрому, оседающую вниз и зовущую то ли по имени, то ли просто в никуда…
Потом черная пустота поплыла, и появилась белая, где ничего интересненького не было, даже бахромы. Спустя бессчетное количество времени до Теньки дошло, что это белый потолок. А он сам лежит на этом потолке и плывет, плывет, оставляя позади красные отпечатки босых пяток, причем только левых. Почему все три пятки левые, было непонятно. И почему их три. И почему это пятки, если должны быть ладони. Все нормальные люди ходят на руках. Или не люди? Или не ходят?..
Он вынырнул из бреда, как из омута, такой же мокрый и задыхающийся. Веки слипались, но можно было различить и потолок (не такой уж белый и пустой, а расписной и с лепниной), обитые синей (или зеленой? Или розовой?) тканью стены, высокую спинку стула справа и сударыню слева. У нее было строгое лицо и две золотистые с проседью косы.
