Сидя на краю траншеи, я пытался понять, что могут означать эти линии. Лучшее, что я смог придумать, – первоначальная погребальная камера, вероятно, находилась в днище корабля со скатной крышей, как у Ноева ковчега в детской книжке со сказками. Осебергская камера, похоже, была построена именно так, насколько я мог судить по иллюстрациям в книге Мэйнарда. Но на каком-то этапе крыша, видимо, провалилась внутрь. Скорее всего, из-за веса грунта. Падение, несомненно, привело к смещению содержимого камеры. Я набросал эскиз, как могла выглядеть камера, настолько близко к масштабу, насколько это было возможно.
Я смотрел на набросок, когда появился Мэйнард. Я сразу понял, что что-то не так. Он и в лучшие времена вечно беспокоится. А сейчас он был как никогда раздражен. Вместо того чтобы спросить, в чем дело, я решил подождать, пока он сам мне расскажет. Ждать он себя не заставил.
– Бейзил, – сказал он, – боюсь, я совершил глупость.
– Что такое?
– Я не хотел, честное слово. Думал, как лучше. Хотел убедиться, что мы – вы – на правильном пути. Я написал Мэгоу с острова Мэн.
– Мэгоу?
– Да, в тамошний музей. Я знал, что у него есть записи о захоронениях, которые были найдены на острове. Записи, которые могли бы быть очень полезны, чтобы определиться с периодом, к которому относится ладья. Ну и, – сказал он более резким голосом, – откуда мне было знать, что он учился в Кембридже с Чарльзом Филлипсом? Не успел Мэгоу получить мое письмо, как он связался с Филлипсом и все ему передал. По телефону, – добавил он, будто этот факт еще больше усугублял дело. – Теперь, похоже, все знают о раскопках. Уже поговаривают, что Британский музей подключился. И министерство.
– Господи.
– Знаю, Бейзил, знаю… Никогда бы не подумал, что такая мелочь будет иметь такие последствия. Как вы понимаете, Рид-Моир в ярости. Помимо прочего, он терпеть не может Филлипса. Оказывается, между ними с давних пор идет вражда. Очевидно, Филлипс самым подлым образом вырвал у него контроль над Обществом Восточной Англии. Вы знаете, каким иногда бывает Рид-Моир. Далеко не самый разумный малый, честно говоря. Он говорил со мной в очень пренебрежительных тонах.
Я сложил рисунок и положил его в карман. Мэйнард все еще стоял на месте с таким видом, будто проглотил фунт червей.
– Что будем делать, Бейзил? – спросил он.
– А что мы можем? Подождем и посмотрим. Что бы ни случилось, мы, видимо, узнаем об этом последними.
Когда Роберт появился на следующее утро, он сказал, что мама неважно себя чувствует и, возможно, сегодня не выйдет. Если мы не найдем ничего существенного. Он также упомянул, что накануне вечером у нее был посетитель. По его словам, он уже собирался ложиться спать, когда кто-то позвонил в дверь.
Не могу сказать, что я обратил на это внимание. Пока Роберт не сказал, что посетитель этот был большим. Тогда я навострил уши.
– Что значит «большой»? – спросил я.
– Толстый, – сказал он и хихикнул. – Хотя нельзя так говорить.
– Как он выглядел?
– Я же только что сказал, мистер Браун.
– Заметил что-нибудь еще?
– На нем был галстук-бабочка.
– Да?
– С пятнами.
– Да, – сказал я, – так я и думал. Ты видел его раньше?
Роберт покачал головой.
– Но мама его знала.
– Как ты это понял?
– Потому что он называл ее своей дорогой.
– Своей дорогой? И ей это понравилось?
– Думаю, она сделала вид, что не заметила.
– Ты не запомнил имя этого человека?
– Нет, простите, мистер Браун.
– Ничего, – сказал я. – Не важно.
– Но мистер Грейтли наверняка знает, – добавил он. – Он провожал его к маме.
– Да, он наверняка знает.
– Я могу сбегать спросить его, если хотите.
– Не нужно.
– Давайте сбегаю.
– Ну давай.
Он убежал и вернулся через несколько минут.
– Грейтли сказал, его зовут Филлипс. Мистер Чарльз Филлипс. Вы его знаете?
– Да, знаю его. Археолог. Из кембриджского Селвин-колледжа.
– Как думаете, что он здесь делает?
– Точно не знаю. Хотя думаю, что догадываюсь.
Все утро мы продолжали копать в середине корабля, там, где, как я подозревал, должна находиться погребальная камера. Боясь потревожить почву, я взялся за совок, щетку и лопатку. Времени, конечно, уйдет больше, зато так безопаснее. И хотя я старался не спешить, работал я куда более энергичнее, чем обычно. Как будто вокруг моей головы сомкнулся металлический обруч, становясь все туже и туже.
Тем временем я пробирался вперед, отскребал землю, чистил. Три полоски нежелтого песка уходили вниз на добрых четырнадцать дюймов, не становясь при этом светлее. Несмотря на то что я ничего не нашел, я был уверен в одном – никаких следов, что кто-то когда-то проводил здесь раскопки, не было. Это, конечно, не значит, что погребальная камера все еще цела. С другой стороны, трудно представить, как еще грабители могли проникнуть внутрь, не оставив следов. И если камеру действительно не тронули – что ж, любопытный человек должен был поинтересоваться, что внутри.
В конце дня, когда мы с Робертом закончили укрывать центр корабля, он сказал:
– Мистер Браун…
– Да?
– Я тут все думаю…
– Ты поосторожнее, а то так голова разболится. Так о чем ты все думал?
