«Кронштадт наш!», «Торговый договор с Англией подписан!», «В Петрограде пущены заводы!» – эти заголовки с восклицательными знаками стояли в глазах, как призраки, не давали сосредоточиться. Тамбовские «Известия», которые он швырнул, не дочитав и до второй страницы, лежали на лавке, притягивали взгляд. Но он уже не мог взять газету в руки – они тряслись от бешенства. Не хотелось показывать Герману своей слабости.
– Читай вслух третью страницу! – приказал Антонов Герману.
Герман нехотя взял газету и хриплым, пропитым басом прочел:
– «Ко всем участникам бандитских шаек. Полномочная комиссия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета заявляет:
1. Советская власть строго карает подстрекателей и вожаков бандитских шаек, но она милостива к трудовым крестьянам, втянутым по недоразумению или обманом в это разбойное дело.
2. Рядовые участники бандитских шаек, которые явятся добровольно и с оружием в штаб красных войск, получат полное прощение. Те из них, кто является дезертиром, будут отправлены в Красную Армию без всякого наказания, остальные будут отпущены по домам на честное крестьянское слово...»
– Что? – взвыл Антонов. – Врешь, дай сюда! – Он выхватил из рук Германа газету и впился воспаленными глазами в строки.
«3. Вожаки и подстрекатели, – писалось дальше в газете, – если явятся добровольно и принесут чистосердечное раскаяние, будут преданы суду, но без применения высшей меры наказания; причем суду предложено применять в широких размерах условное осуждение, т. е. отпускать на свободу с указанием, что если совершит новый проступок, то будет взыскано вдвое.
4. Разграбленное в советских хозяйствах и кооперативах народное имущество должно быть возвращено.
Срок явки и возврата имущества до 5 апреля. Настоящее распоряжение прочесть на всех сельских сходах и вывесить в общественных зданиях...»
Антонов рванул газету, сложив вдвое, еще рванул и так рвал с неистовством и остервенением до тех пор, пока не посыпались из рук мелкие клочки.
– Своей рукой расстреляю, у кого найду листовки! – зарычал он на Германа, топча обрывки сапогами. – Объяви самую страшную казнь тем, кто сдастся! Головы выкручивай! Живыми в землю закапывай предателей! Семьи уничтожай беспощадно! Жги! Режь! Бей!
Тонкие губы со зловещими змейками по углам всегда плохо прикрывали его выступающие вперед челюсти, а теперь за посиневшими губами застыл хищный щербатый оскал. Даже видавший виды Герман вздрогнул, взглянув на Антонова.
А тот снова заметался по комнате, тиская дрожащие, покрытые холодным потом ладони.
Герман застыл, боясь пошевельнуться.
Когда шаги Антонова заглохли у окна, Герман покосился на него и, увидев, как тот шарахнулся от окна, схватившись за голову, с испугом подумал, что «полководец» сходит с ума.
– Кто там стоит? – удушливым шепотом крикнул Антонов, не отрывая глаз от окна.
Герман кинулся к окну и вдруг – рассмеялся.
– Ты что смеешься? – трясущейся рукой схватил Антонов Германа за грудки. – Кто это?
– Да это Титок Гладилин из Борисоглебска, по прозвищу Анчутка. Чтоб страх нагонять на красноту, половину головы обрил. Ты сам нам рассказывал, что читал про сахалинских каторжников... Вот мы и учудили... А Титок-то, он придурковатый малость.
Антонов расслабленно опустил руку, его била дрожь.
– А ну позови его сюда! – ляская зубами, зловеще прошептал Антонов.
Герман привел Титка, огромного детину с изуродованным чьей-то искусной бритвой лицом.
Титок дотопал до середины комнаты, картаво отрапортовал и снял шапку, словно решил еще выгоднее показаться перед начальством, – его лохматая, всклоченная шевелюра, как и обросшее бородой лицо, была наполовину обрита. Теперь, без шапки, он выглядел еще страшнее, будто кто рассек его голову пополам и вместо второй половины приставил часть чужой, совершенно лысой, безбровой головы.
Антонов молчал, рассматривая Титка остановившимися мутными глазами.
