– Почему сдал? – тревожно встал с кресла Лавров. – Кто приказал?
– Зачем приказа ждать? Я коммунист. Раз отец в предателях...
– Ах, вон оно что! – закивал головой Владимир Александрович. – Теперь все ясно. А почему вы, Ревякин, считаете отца предателем?
Василий замялся.
– Хорошо, к отцу еще вернемся. Давайте поговорим вообще о крестьянах. Вот вы, Ревякин, верите, что за бандитов стоят крестьяне? Основная, средняя масса?
– Да что вы, Владимир Александрович! – воскликнул Василий, почувствовав себя легче оттого, что снял с души груз. – От темноты от своей мужик страдает. Вот я, примерно, знаю, что надо пережить тяжелое время. Знаю, что скоро будет легче... А мужики этого не знают и не верят этому. Отвыкли верить. А им шептуны всякое нашептывают про коммуну, грозят. Да еще наши дураки... некоторые, – поправился Василий, – властью балуются...
– Очень хорошо сказал! – воскликнул Антонов-Овсеенко. – Именно: балуются властью! Врагам, эсерам пищу дают для пропаганды! Кстати, – повернулся он к Лаврову, – из Москвы скоро прибудет к нам сто человек лучших рабочих-пропагандистов. Разошлем по уездам. Так тогда в чем же дело, дорогой Ревякин? Почему крестьяне молчат? Почему без сопротивления отдают Антонову овес, хлеб, лошадей? А от наших продорганов прятали хлеб в землю?
– А это, Владимир Александрович, в селах такой неписаный закон: круговая порука. Вот мне в прошлом году старик один так сказал: вы, говорит, приедете на денек, да и уедете, а нам тут с потьмой да с тоской оставаться наедине. Выдай я вам кого – мне красного петуха под крышу подпустят. Куда я ночью с семьей денусь? А то и совсем убьют. У нас, говорит, как в стаде: одна круженая овца может всех замучить... И я тогда, Владимир Александрович, еще подумал: вот бы в каждом селе иметь свою круговую поруку!
– Примерно то же самое говорил я вам вчера, – обрадованно воскликнул Борис Васильев, сидевший до сих пор в стороне. – Именно круговая порука использовалась земствами, именно ею воспользовались и эсеры! Стоит дать крестьянам почувствовать, что в селе прочно обосновалась красная воинская часть, они выдадут всех своих обидчиков, всех бандитов! А мы устраиваем погони, топчем поля вслед за антоновцами.
– Уже и сейчас много случаев, – подтвердил Василий, – когда мужики приводят бандитов. И бандиты сами стали приходить. Я сегодня в Губчека с тестем встретился. Мы считали его погибшим, он разведчиком был заслан под Каменку. Там попал в руки вохровцев... Но его спас Митрофан Ловцов, бывший дезертир, мой односельчанин из сектантской семьи. Теперь к нам перешел. А помогал им ямщик Елагин, мужик крепкий, умный...
Хотел Василий сказать и про Соню, да застряло слово в горле.
– Ну вот, видите, – радостно поднялся с кресла Антонов-Овсеенко. – А вы своего отца уже в предатели записали! Вы виделись с ним? Говорили?
– Нет... не говорил. Мимо ездил, а не лежала душа встречаться.
– Он еще к тебе в коммуну вернется, – с улыбкой сказал Лавров, подойдя к Василию.
– В тебе, Ревякин, мы не сомневались. – Антонов-Овсеенко подал ему листок бумаги, на котором было написано: «в 4 часа 30 минут». – Это время, на которое надо прислать ко мне вашего тестя, вернувшегося из плена, и этого... Как его? Да, да, Митрофана Ловцова.
– Есть пригласить Олесина и Ловцова, – отчеканил Василий, вставая.
– Не удивляйтесь, Ревякин, когда вернетесь в Губчека: пока вы сидели в приемной, у вас там арестован Смородинцев. Он был связан с агентурой эсеров. Он даже на вас писал донос, вы это знаете? – Антонов-Овсеенко изучающе посмотрел на Василия.
– Я подозревал, что кто-то меня оговорил перед начальником, но на Смородинцева не грешил. Он всегда был со мной приветливый.
Антонов-Овсеенко многозначительно переглянулся с Лавровым и Васильевым.
– Подальше от такого привета, Ревякин! – по-отцовски строго посоветовал он Василию.
– Желаем тебе, Ревякин, победы. Когда думаешь вернуться в отряд? – поинтересовался Лавров.
– Как прикажут. Хоть сейчас.
– Сегодня тебя не отпустят. Обстановка изменилась. В ваш край двинулись крупные силы Антонова. Не забудь о листовках. Захвати их с собой побольше!
– Есть захватить побольше!
Выйдя из кабинета, Василий быстро зашагал по коридору и чуть не столкнулся на повороте с Павловым.
Едва различимый запах молодой травки уже тянулся с лугов. Наголодавшаяся корова металась в хлеву, припадая губами к светлой дверной щели, откуда доносился этот призывный запах жизни, и жалобно мычала – просилась на волю.
Но никто еще в селе не выгонял скотину на выпас: боялись внезапного возвращения зеленых. Стрельба все еще слышна была где-то в северной стороне. Бабы молили бога, чтобы подальше ушли зеленые в чьи-нибудь края, дали бы отдохнуть от бессонных ночей, от страха и беззакония...
К Серафиме, жене Макара, часто приходила соседка. Она сокрушенно качала головой и задавала всегда один и тот же вопрос:
– Серафимушка, переживем ай нет?
И сама отвечала:
– Только не думается. Страсти кругом и голодище...
