Василий осмелел, улыбнулся:
– А что, разве не барышня?
– Два года, как вдова... Мой муженек на фронте оставил голову.
Василий украдкой рассматривал ее лицо, На тонком прямом носу – царапинка. Длинные густые ресницы. И Василий почему-то решил, что именно эти ресницы, беспокойно взлетающие вверх, больше всего украшают ее.
Дождь припустил еще сильнее, еще громче забарабанил по железной крыше.
– А я тебя, комиссар, где-то видела. Ты чей? – И повела покатыми узкими плечами.
– Какой я комиссар? С фронта домой иду... в Кривушу.
– В Кривуше я никого не знаю, а вот тебя видела где-то. – И задумалась, снова набирая воды в ладонь.
– Не во сне ли? – пошутил Василий.
– А может, и во сне...
Почувствовав на себе мужской взгляд, веселая хозяйка смутилась. Ее маленькая рука поправила что-то на груди, потом скользнула по крутому тугому бедру.
– А ты что, городская, что ли? – спросил Василий.
– Мать была городская... барыня. А отец мужик, а я мужицкая дочь.
– Как же так случилось? – недоверчиво улыбнулся Василий.
– Коль узнать хошь, к отцу сходи, спроси. – Она отошла от столбика.
– Барыня не барыня, а на городскую похожа, – тихо сказал он.
– Чем? Ну, чем? – В ее голосе были и любопытство и задор.
– Вон и ручки маленькие, и так... все не сельское.
Она засмеялась, запрокинула голову, словно подставляя губы для поцелуя.
– Ручки! На, посмотри эти ручки! – Она приблизилась, обдав Василия запахом парного молока. На ладошках он увидел жесткие бугорки мозолей.
– Мать, может, и вправду барыней была, а я простая крестьянка. В сельскую школу только два года ходила, а теперь с теткой навоз ворочаю и в поле одна управляюсь. Вот те и ручки! – сердито заключила она, будто пожалела, что разоткровенничалась перед чужим человеком. Потом отошла на прежнее место, набрала в обе ладошки падающей с крыши дождевой воды и, заигрывая, плеснула в сторону Василия. И – странно! – небо вдруг посветлело, словно она промыла водой кусок стекла. Дождь свалился куда-то за ригу, упал там и затих. Над озером засияла радуга.
– Как тебя зовут?
– Соня.
Хотел назвать себя, передумал. А она не спросила. Смелая, а не спросила. Значит, и не надо. И вообще, дурь в голову лезет... Домой, домой скорее!
Он взглянул на радугу, поправил френч:
– Ну, спасибо, Соня, за привет, за веселый разговор. Домой спешу.
Она ничего не ответила. Василий сошел с крыльца, оглянулся.
– Ой, подожди! Подожди! Вспомнила! У Кульковых, в Падах, на стене карточка! Ты не родич Насте?
– Настя моя сестра.
– А моя хорошая знакомая. Я у них часто бываю.
– До свидания, тороплюсь я. – И, как бы сопротивляясь чему-то в себе, добавил: – Жена ждет, сынишка. Три года их не видал.
– Попей кваску на дорожку, как тебя...
– Василий.
– Да, да, Василий... вить мне Настя говорила. Память девичья. Постой, квасу принесу.
Василий выпил квас, ласково посмотрел на Соню и пошел прочь.
У мостка Василий оглянулся. Соня все еще стояла на крылечке и прощально махала рукой. Он тоже поднял руку...
Когда хуторок спрятался за раскидистой ветлой, Василий остановился, покачал головой, пожал плечами. Конечно, блажь в голову лезет. Скорей Машу увидеть, Мишатку!
Взглянул окрест – не будет ли еще дождя? – и быстро зашагал по травянистой обочине дороги, сбивая грязными сапогами дождевые капли.
Да, летний дождь не страшен путнику. Прошумел, прошуршал, отхлестал и – нет его! Глядь, на небе уже радуга красуется! Яркая, пестрая, веселая!
Маша кинулась Василию на шею, прижалась лицом к его холодной от дождевой влаги груди. Не плакала – прятала сгоравшие счастливым огнем щеки.
Василий на одной руке держал Мишатку, другой обнимал Машу и, улыбаясь, смотрел на отца и мать, вышедших вслед за Машей. Захар неуклюже топтался на пороге, ожидая, когда сын подойдет ближе к избе, а Терентьевна суетливо, на ходу осеняла крестом счастливую встречу.
По русскому обычаю, Василий поцеловал всех троекратно, и его первого пропустили в избу.
– Сымай картуз, умойся с дороги, я полью, – захлопотала, засуетилась Маша.
– Сейчас... мешок развяжу, гостинец достану Мишаку. – Он вынул несколько розовых петушков на палочках и два больших куска рафинада. – Держи, Михаил Васильевич! Подарок фронтовой, оттого и дорогой! – Василий ненасытно разглядывал лицо сына, теребя непослушные стриженые вихры. Потом торжественно извлек со дна мешка два кашемировых платка:
– А это, Михаил Васильевич, нашим мамашам! – Один подал Терентьевне, с другим подошел к Маше и накинул ей на плечи.
– И хозяину есть гостинец. Держи, батя, трубку!
Соседи уже подглядывали в окна, завистливо шептались. Терентьевна незлобиво прогоняла:
– Отдохнуть дайте с дороги, содомы! Завтра утром приходи да смотри!
Василий умылся, сел за стол. Мишатка, набегавшийся за день, задремал на коленях отца.
– Пей больше молока-то! Пей, сынок! Не смотри на нас, мы недавно поели, – уговаривала Терентьевна Василия.
– Да я и так горшок выпил! Как бы во вред не пошло.
Маша не сводила глаз с родного лица.
Уже смеркалось, когда закончили радостную трапезу. Огня не зажигали. Маша бережно подняла с колен Василия спящего Мишатку и отнесла на свою постель.
