Василий привык к этому зрелищу. Сейчас неожиданно дорогу преградит плетень, и тогда будет виден весь хутор. Но Василию нужен только амбар за плетнем, где на сеновале ждет его Соня.
Соскочил на землю, привязал повод к плетню. Тихо перелез. У двери амбара громко кашлянул.
– Кто это? – испуганный спросонок голос Сони.
– Это я... Вася.
– Напугал-то, милый. – За стеной захрустело и зашуршало сено. – Я сейчас... сейчас.
И влажные горячие губы торопливо впились в его колючую щеку...
Корноухий долго ждал хозяина, мирно пощипывая траву, но не выдержал и дал о себе знать тихим ржанием.
– Ты что же бросил его у плетня? – Соня оттолкнула Василия. – Ступай, отведи к Зорьке и дай обоим овса. Там ведро стоит.
Василий уже в который раз почувствовал над собой обворожительную власть этой непонятной женщины и кинулся исполнять приказание.
А вернулся притихший, молчаливый.
– Ты что же Корноухого не завел к Зорьке?
Василий умоляюще взял ее за руку.
– Ты что молчишь?
Василий не ответил. Только мял и мял ее руку в своей.
– Ну, говори же, что ты в молчанки играешь? А-а... так, так. Приехал прощаться? Да? Успокойся, никуда я тебя не отпущу. Я тебя от смерти спасла, – значит, ты мой! Мой! Мой! Слышишь? – И снова горячие руки обвили шею Василия, и снова задохнулся он от ее горячих ласк.
Но вдруг она притихла, задумалась, кусая сухую травинку. Набрала полную горсть его кудрей, долго теребила, гладила.
– Да... так вот и бывает: спишь, спишь, а просыпаться надо. Не хочешь, а надо. Кончился сон. – Она привстала, отодвинулась. – Только ты не переживай. Сохнуть не буду! – И вдруг залилась веселым смехом. – На кой ты мне леший сдался, женатик! Что я, не найду себе утешителя-отраду? Свистну только!
Василий схватил ее за руку:
– Прости, дорогая, прости! Ну что я могу сделать?
– И это все, что можешь выговорить? – холодно-спокойно сказала она, освобождаясь из его рук. – Зря стараешься! Мог бы до конца в молчанки играть. Я не поп – грехов не отпускаю. Сама грешить люблю и ни у кого прощения просить не стану. – Злыми, быстрыми движениями натянула юбку, накинула кофту и сползла с сеновала. – Пойдем, дорогой гостек, в дом. Угощу на дорожку, умаялся небось... А то и жена не признает! Да и посмотрим на свету друг дружке в глаза. Надолго вить прощаемся – навсегда!
Открыла дверь и пошла, не оглядываясь, к избе. Василий долго сидел на пороге амбара, подавленный и разбитый, крутя цигарку за цигаркой. Совсем близко загорланили нахальным басом петухи, на краю хутора послышался призывный и громкий, как выстрел, щелчок пастушьего кнута. Заблеяли в хлеву овцы, глухо замычали коровы.
Василий раздавил цигарку, нахлобучил картуз почти на самые брови и двинулся к крыльцу.
Соня оглянулась на стук двери.
Улыбнулась миролюбиво, беззлобно:
– Что долго раскуривал? Не ломай голову, миленочек, садись, выпей на дорожку. За свет не осуди – кроме сальничка, нет ничего. Лампу комитетчики ваши реквизировали. Небось мимо рта не пронесешь, пей!
Василий, не поднимая глаз, сел к столу, над которым чадил небольшой фитилек.
Взял кружку.
– Самогон? – тихо спросил, не зная, что сказать.
– А где я тебе церковного-то возьму? Чего к столу в шапке сел? Не веришь, так обычай соблюди.
– Прости, забылся, – рывком смахнул картуз на лавку. – За все прости.
– Уж ладно, коли тебе так приспичило прощение просить, прощаю. Все прощаю. Доволен?
Василий залпом выпил и приник к ломтю, втягивая носом ароматный хлебный дух. Откусил, нехотя пожевал и с трудом проглотил сухой, обдирающий горло комочек.
– Ну вот и все. Прощай! – сказала Соня.
– Проводи хоть, Соня...
Лицо ее вдруг перекосилось. Она глупо ухмыльнулась и заговорила быстро, злобно:
– Проводить, говоришь? Много вас тут таких будет ездить – всех провожать? Что я, дурочка, что ли? Лучше встречать, чем провожать! Ехай, ехай, миленочек! Бог даст, свидимся. Доро́г-то эвон сколько! Не скучай! – И отвернулась, чтобы Василий не видел ее лица.
– Прощай, Соня, век буду...
Хорошо, что он не договорил и не подошел. Соня замерла, будто ждала невероятного.
Но Василий хлопнул дверью... Вот заржал Корноухий у плетня. В окне мелькнула тень всадника. Когда заглох стук копыт, Соня ничком упала на стол, свалив на пол пустую кружку, и затряслась в беззвучных рыданиях. Руки ее загребли ломоть хлеба, надкусанный Василием.
А он скачет теперь по полю и не видит того, как мокрые от слез пальцы Сони судорожно сжимаются и разжимаются, осыпая на стол мелкие черствые крошки хлеба...
На взгорке Василий резко осадил коня и оглянулся. Корноухий обрадованно загарцевал на месте и с надеждой покосился на хутор.
Над избами лениво поднимались дымки. Невольная жалость к себе овладела Василием. Ругала бы, умоляла – ему легче было бы! А она холодно отвернулась... «Что-то дешево расплачиваешься, комиссар?» – всплыли в памяти ее страстные слова... Скрытная, непонятная, – прости!
Корноухий недоверчиво и осторожно ступнул вниз, назад к хутору, но до боли сильный рывок удил заставил его метнуться назад, а удары плетью придали столько прыти, что пришлось забыть и про теплое стойло, и про душистый овес.
