Он остолбенел. Вскинул руки вверх, бросив вещмешок.
Из-за кустов показались двое верховых.
Когда они подъехали ближе, Митрофан с облегчением узнал в них казаков и, не дожидаясь вопросов, торопливо заговорил:
– Дезертир я, братцы... дезертир! Домой иду. Все хлеб убирают, а у меня отец... помер! – сорвалось неожиданно с языка страшное слово.
– Знаем вас, кацапов! – гаркнул черноусый казак, слезая с коня. – Все вы дезертирами притворяетесь. Лазутчик небось.
– Ей-богу, дезертир! – перекрестился Митрофан.
– Какого полка? Какой дивизии?
– Пятьсот восьмого полка, из Борисоглебска.
– А ну выворачивай карманы!
Вывернул карманы брюк, с угодливой улыбкой поднял даже подол гимнастерки – убедитесь, мол, кроме брюха, ничего нет.
– А тут что? – хлопнул казак по нагрудному кармашку.
Митрофан вытащил сверточек с колосом и подал казаку.
– Это особый колос... счастливый, – дурашливо осклабился Митрофан.
– Вот то-то, что особый. Пароль, значит?
– Какой пароль? Во рже нашел... Он был лаптем вмятый... Отец говорил, что такой колос счастье дает.
– Не темни! – взвизгнул до того молчавший худенький казак. – Без тебя скоро темно будет! Руби его, Петро. Некогда с ним!
Митрофан упал на колени, затрясся от страха.
Усатый казак насупился, подергал усы:
– А ну встань! Беги домой, коль дезертир.
Митрофан вскочил, кинулся бежать, но, вспомнив про вещмешок, вернулся, схватил его.
– Дезертир, ей-богу, дезертир, – продолжал он машинально повторять спасительные слова.
То и дело оглядываясь на казаков, он побежал по полевой дороге. Что смерть вдруг нацелилась ему в спину, Митрофан понял сразу, как только увидел, что худенький казак вскинул винтовку. Он не слышал хлопка выстрела, только земля вдруг качнулась и встала с ним рядом стеной, и с этой стены покатилось его тело в бездну...
Зеленый косогор со сбегающей к ручью тропинкой, белая березка, нагнувшаяся к воде... Что может быть милее русскому сердцу в родных просторах?
Тропинка зовет в дорогу, густые плакучие ветви березки обещают прохладу, а на травушке-муравушке хочется отдохнуть. Пока сушатся портянки, можно развернуть чистую, любовно выстиранную женскими руками тряпицу, в которой обычно припасены вареные яички с солью, кусочек сала, горбушка духовитого подового хлеба. Дыши, ешь, пей родниковую воду, черпай силы для новой дороги!
Василий Ревякин впервые в жизни ощутил так остро тягу к природе, – ведь проходил раньше мимо этого места и не замечал. И не жара погнала его к ручью с березкой, – к жаре он привык! Знать, горе и одиночество толкают человека к мудрой успокоительной тишине природы.
Василий подошел к березке, потрогал ее шелковисто-белую кору, словно приласкал возлюбленную. Жаль, нет с собой ни яичек, ни сала, ни даже горбушки хлеба, – сел бы на траву, подкрепился. Да и некому завернуть их в чистую тряпицу, если бы даже были они у него в доме. Ушла Маша из коммуны, от него ушла. С нею и отец и мать ушли. Вернулся он в тот день от Сони, чтобы попросить у Маши прощения и зажить прежней ладной семейной жизнью, а комната пустая. Только обрывки бумаг белеют на полу да шинель его висит на гвозде у двери... Никак не думал Василий, что так скоро и так гордо решит все дело Маша, тихая, робкая, преданная жена. Кинулся было за ними в Кривушу, а отец и в дом не пустил. «Вот какую новую жизнь ты нам дал! – задыхаясь от злых слез, сказал Захар и уже вслед добавил, жалеючи: – Эх, горе-горюхино!»
Василий шел назад вот такой же узенькой тропинкой... Эх, тропинки, тропинки! Много вас вьется по земле, да не по каждой приятно шагать. Нет теперь у Василия ни Сони, ни семьи. Даже друг, Андрей Филатов, косится, сторонкой стал обходить. Василий не оставлял теперь себе ни минуты свободного времени. Выезжал вместе со всеми в поле, чистил с Ефимом конюшни, ремонтировал мельницу. Ночевал где попало: на сеновале, в саду, у тестя, которому рассказал все чистосердечно и поклялся, что навсегда расстался с Соней. Коммунары были довольны переменой в председателе. Но бабы все же недоверчиво шушукались по углам.
Пусть говорят, пусть шушукаются, он делами покажет, что для него главнее в жизни. Вот и сейчас он не ушел бы с поля до вечера, косил бы со всеми вместе рожь, если бы не вызов в уездный исполком.
Василий сошел к ручью, зачерпнул пригоршней, попил. Расстегнув ворот гимнастерки, поплескал на лицо, шею, смочил волосы. На воду налетел легкий ветерок, рассыпав мелкую рябь, и над этой рябью мгновенно запрыгали солнечные огоньки.
Василий еще раз оглянулся вокруг.
Тропинка повела его к коммуне...
От конюшни, навстречу Василию, бежал Ефим Олесин.
– Васятка, иди скорее. Сам Чичканов к тебе приехал на той машине, на какой меня Калинин катал. С ним еще один.
Против колодца сверкала черным лаком машина. Ребятишки обступили шофера.
– Они конюшню осматривают, а у меня там, как на грех, гнедуха стоит больная, – сокрушался Ефим, сопровождая Василия.
– Вот и председатель! – весело воскликнул Чичканов. – Лаврова узнаешь?
– Товарищ Лавров?!
Андрей Лавров по-мужски, грубовато обнял Василия.
