– Товарищ Мандрыкин, к вечеру надо вызвать людей, занимающихся мобилизацией белошвеек-надомниц. Пусть подготовят отчет, сколько сшито гимнастерок для армии на сегодняшнее число. Вызовите также представителей Губтопа и Гублескома на семь часов вечера. А сейчас будете идти мимо Мохначева, он в приемной, позовите его.
– Товарищ Мохначев, – нетерпеливо заговорил Владимир Александрович, как только увидел его в дверях, – какие меры вы принимаете по борьбе с дезертирством?
Мохначев подошел к столу, сел перед председателем в кресло.
– С двух- и трехкратным побегом подвергаем штрафу, конфискуем имущество, направляем в штрафные роты. Особо злостных приговариваем к условному расстрелу.
– Вы меня не поняли. То, что вы сейчас сказали, это – результат работы трибунала, это – приговоры. А ваша комиссия, которую вы возглавляете, какую работу ведет в селах, среди крестьян? Ведь дезертиры в основном крестьяне, и прячутся они дома или в ближайшем лесу. Так я понимаю?
– Так точно. Вот мы и выловили в двенадцати уездах несколько тысяч дезертиров, а многие явились сами.
– Товарищ Мохначев, – Владимир Александрович недовольно поморщился, – поймите же, что это все лежит на поверхности. А глубже вы вникали в дело? Какие агитационные, разъяснительные меры принимали? Ведь одними карами эту болезнь не излечишь. А болезнь серьезная, она распространяется, как чума. В шайке эсера Антонова, убившей уже десятки лучших наших коммунистов, большинство бандитов – бывшие дезертиры. Когда человек не занят, оторван от семьи, в нем просыпаются бродяжьи и разбойничьи инстинкты. Этим пользуются наши враги. Вы понимаете меня?
– Я понимаю, но работать в этой комиссии больше не могу. Я не желаю нести ответственность за каждого дезертира. Его хоть сто раз уговаривай, а он – свое. Головой машет, поддакивает, посылаешь на фронт – через месяц опять дома. И ведь не от трусости – на кулачках стена на стену до смерти бьются, а с фронта бегут.
– Это не язык коммуниста, – строго сказал Антонов-Овсеенко. Он встал, прошелся по кабинету. – Вы будете работать не там, где вам хочется, а там, куда вас посылает партия, на том посту, который вам доверен. Завтра вечером соберите всю комиссию в зале заседаний. Будем вместе думать, как лучше вести разъяснительную работу и агитацию на селе.
Зазвонил телефон.
– Да. Кто говорит?
В трубке оглушающе звонко кричал чей-то голос. Антонов-Овсеенко отвел трубку подальше от уха.
– Говорит начальник оперативного отдела Губчека. Вы просили меня ставить в известность о каждой новой вылазке Антонова...
– Да, да, обязательно, – подтвердил Владимир Александрович.
– Так вот... – зазвучал снова высокий голос в трубке. – Вчера вечером во Второй Иноковке зарублен почтальон-ямщик Косякин Антон Павлович и его тринадцатилетний сын Федор. Сообщил брат Косякина – следователь кирсановской Чека Алексей Павлович Косякин.
– Причины известны? – Антонов-Овсеенко сурово, в упор смотрел на Мохначева.
– Месть. В прошлом году Косякин выдал брату тайную переписку с Антоновым двух его помощников – Заева и Лощилина. А мальчишка возил чекистов на станцию, его за это...
– Какие меры вы принимаете для уничтожения бандитской дружины Антонова?
– Товарищу Ревякину, которого мы послали в Кирсанов от Губчека, поручено сформировать конный отряд.
– Через час вместе с начальником Губчека придите ко мне. Подготовьте данные о всех злодеяниях этой шайки. – Он повесил трубку и несколько мгновений задумчиво смотрел на аппарат, что-то решая.
Мохначев встал:
– Извините, Владимир Александрович... Я осознал.
– Скажете об этом завтра на комиссии, – безжалостно и строго ответил Антонов-Овсеенко.
Кирсановские села настороженно притихли. Из села в село, опережая быстрых коней Василия Ревякина, летела весть о приближении отряда. Сельские «Союзы трудового крестьянства», созданные Плужниковым, хитрым эсеровским агитатором, носящим кличку «Старик», моментально уходили в подполье. Мужикам давали строгий наказ: отвечать только «не знаем, ничего не видели».
Так и отвечали: не видели, не знаем.
Иногда Василий нападал на следы конников, проскакавших по селу, спрашивал мужиков: кто?
Они переглядывались; пожимали плечами. Отвечали: «Ночью проскакал какой-то отряд, мало ли теперь всяких отрядов!»
Василий исхудал, оброс. Метался со своими бойцами из конца в конец по уезду, но антоновской дружины нигде не обнаружил.
Однажды Василий остановил отряд в селе за Вороной.
Хозяин дома, к которому зашел Василий попросить молока, очень напомнил ему отца.
– Папаша, я хочу поговорить с тобой по душам.
– По душам и нужно. Мы все христиане.
– Христиане-то все, да не все душевные... Иные прячут от правосудия преступников, бандитов, а они им же делают вред. Я вот объехал десятки сел. Знаю, что бандиты в них были. А никто не говорит, куда поехали и кто был.
– А ты, мил человек, градской аль из мужицкой братии?
– Отец крестьянин, как и ты. Даже похож на тебя.
– Тогда ты должон знать, што в селе законы свои, другие...
– Законы Советского государства для всех одни.
