– Да я и не мог разглядеть, не до того было. Смерти ждал... Человек сто, а может, меньше... Антонов на санках ковровых с братом Митрием. Тройка впряжена. Пулемет сзади. Сам в белом тулупе. Меня прямо к его санкам подвели. В снег утонул я по колени. «Что, говорит, попался, Алексей Степаныч? Чего тут в Ире делаешь?» – «Кошу, говорю, да пашу». – «Из партии не ушел?» – «Нет, говорю, не ушел». – «Ну, говорит, ладно, нам некогда... По первому разу старых друзей прощаю. Второй раз не попадайся. Прощай». Возок тронулся, а я все в снегу стою и не верю, что отпустил живым. Последние конники подъехали, сняли с меня тулуп, ожгли плеткой и ускакали. Сам не свой вернулся. До сих пор нутрё дрожит. Что хотите со мной делайте, только возьмите отсюда. – И его богатырское тело затряслось в беззвучном плаче.
– А ну хватит, товарищ Белов! – приказал Ревякин и встал. – Будь коммунистом, а не тряпкой! Мы тебя никуда не возьмем. Перед людьми страмотить незачем. Завтра сам явишься в Кирсанов. Припомни, какая амуниция, какое оружие. Все изложишь письменно.
– Так я же совсем неграмотный.
Василий замялся от неожиданности, кашлянул и уже мягче сказал:
– Одним словом, в Кирсанове будь. Все доложишь. А сейчас припомни, куда они двинулись?
– По дороге на Чуповку поскакали, а там небось на Иноковку, да и в лес. Одни у них путя...
С тяжелым чувством покидал Василий коммуну. Так вот и кривушинские коммунары живут в страхе. «У кого у печи – рогачи, а у нас – винтовки». Сколько еще трудностей впереди?
«Одни у них путя...» – сказал Белов. Может быть, и в самом деле по одним и тем же дорогам кружит эта разбойничья шайка?
На Озерской дороге, где только вчера проскакала дружина Антонова, Василий остановился. Вон и следы еще целы – дорога встолчена, кое-где лошади сходили с дороги и тонули глубоко в снегу.
– Товарищи бойцы! Кто согласен сопровождать донесение в Кирсанов? Нужно двоих.
Несколько человек подняли руки.
– Жигалов и Пеньков – в распоряжение Меньшова. А мы идем на преследование...
Плужников ждал Антонова в Карай-Салтыках, в доме кулака Семенова, служившего надежной явкой банды.
Огня не зажигали. Так было условлено.
Перед Плужниковым сидел сын Семенова и тихо рассказывал о трагической смерти отца:
– Контрибуцию не хотел отец платить. В темную его посадили. Уперся отец: нет ничего, да и вся недолга. А он золотишко копил. Скупой был папаша, царство ему небесное. Бывало, селедок бочку привезет и ни одной своим домашним не даст, всю в продажу пускал. Сами, говорит, и щепотку сольцы в рот возьмете, если хотите чайку с аппетитом попить. Знали соседи, что должон быть капиталец у отца. Вот сосед Долгушин из бедного комитета и говорит отцу: «Так нет денег? Ну ладно, сами найдем!» Припугнул мать, она и сказала. Под кирпичом на печке, у стены, выковыряли мешочек кожаный. Привели из темной отца и показали ему мешочек. Батя только и сказал: «Да что ж это, господи! Конец!» И упал мертвый. Не выдержало сердце. Вся жизнь его в том мешочке была, дядя Гриша, понимаешь?
Плужников вздохнул, истово перекрестился на образа и внушительным голосом произнес:
– Так ты теперь, Ванюша, служи верой и правдой нашему «Союзу». За отца отомсти, мы тебя на видное место поставим, оценим по заслугам.
– Никак, приехали? – прислушался Семенов.
За окнами топот тройки, хруст снега.
– Они. – Увидев в окно тройку, Плужников встал. – Вздуй лампу и уходи через зады к соседке. Ужин на четверых. С ужином и придешь.
Плужников выпустил Семенова во двор и открыл засов сенной двери.
– Будь ты проклят со своей затеей, Старик. Чуть в бой не ввязался с этим репьем Ревякиным. Их, правда, не больше полсотни, но это наверняка разведка. Иначе откуда такое нахальство? Лезут прямо на рожон. Двоих у меня ранили, сволочи! – Антонов сбросил тулуп, шапку, потер уши и сунул ладони под мышки, скрестив руки на груди, – так он любил делать с детства. Плечи его при этом поднялись вверх, как горб у приготовившегося к драке кота.
– Кирсановский информатор накрылся. Где новый? Вслепую живем!
Плужников выслушал молча, опустив голову, – не хотел показывать глаза.
– Ну, что молчишь? Митя! Он без нас оглох! – крикнул Антонов брату. Тот вошел в избу с каким-то большим свертком.
– Глухой тот, кто не хочет слышать... – изрек торжественным голосом Дмитрий.
Плужников наконец поднял голову:
– Я ждал, что ты расскажешь, как справился с Бербешкиным.
– Убил, убил и Бербешкина и Артюшку! Радуйся, двумя уголовниками стало меньше, – ну и что? Что, я спрашиваю?! Если бы они согласились пойти ко мне, я бы не стал их убивать.
– А то, Александр Степаныч, что это нужный политический шаг. Второй шаг ты сделаешь сейчас. – Плужников поднял с сундука свою шапку и из-под подкладки вынул листок бумаги. – Перепиши это своей драгоценной рукой, и мы пошлем в Кирсанов. Они не замедлят ответить через газетку. Они любят нас ругать. Там есть один наш борзописец.
Антонов сел к столу, прибавил в лампе огня.
