- Пойдем, Захар, а то, я вижу, сумлевается Терентьевна. Да я сам еще как во сне. За ляжку себя щипал. С неба коняка свалилась. Пойдем, помогешь мне мазанку для нее накрыть. Готовил для коровы, да золота на рога не хватило, а тут задарма привалило! - И он захихикал, радостно обняв Захара. - Готовь, Терентьевна, самогонку, теперь вот-вот сам заявится!
Радость подняла Машу на ноги. Весь вечер и следующее утро она прибирала в избе, подстригла Мишаткины вихры, помыла его, надела новую рубашонку, которую сама сшила из своего старого серенького платья. И все подбегала к осколочку зеркала у окна, придирчиво всматриваясь в свое лицо - не подурнела ли за эти дни?
Во второй половине дня пошел проливной дождь. Мишатка прибежал с улицы весь мокрый - ходил на большак встречать папку.
Маша понимала, что Василий может задержаться по казенным делам, но какое-то предчувствие все толкало и толкало ее к окну, она сгорала от нетерпения.
- Замочит папку нашего, коль в дороге захватит, - тревожно говорила она сыну, в который уж раз подсчитывая, сколько он ехал в Тамбов, сколько может пробыть у начальников.
А Мишатка все сидел на подоконнике, не спуская глаз с дороги, идущей к дому.
- Мамка, глянь, радуга! - вдруг радостно крикнул он. - Дождя больше не будет? Да?
- Где радуга? - Она наклонилась к окну, ласково притянув к груди Мишаткину голову, и, перекрестившись, прошептала:
- Слава богу! Яркая какая!
2
Летом дождь - своенравный упрямец и капризный баловник. Нежданно-негаданно налетит, незаметно исчезнет. И не нужен бы, да ничего не поделаешь. Забарабанит по крышам, зашуршит по лесу, захлещет путника в дороге чистыми, свежими струями. Хочешь - прячься, хочешь - снимай картуз да подставляй горячую голову... Прошумел, прошуршал, отхлестал и - нет его. Глядь, на небе радуга красуется, пестрая, как свадебная дуга.
Дождь захватил Василия у небольшого хуторка Светлое Озеро. Полил сразу, как из ведра.
С крылечка крайней избы послышался игривый женский голосок:
- Скорей, скорей, комиссар, сюда!
Василий кинулся к спасительному крылечку. И - остолбенел, не решаясь поднять ногу на ступеньку. На крылечке стояла молодая красивая женщина и улыбалась.
Он в нерешительности остановился у порога, прижимая левую руку к боковому карману, где лежал его новый документ.
- Да что ж ты стоишь, чудак, мокнешь? Заходи, не бойся. Бандитов нет. В доме давно уж мужиком не пахнет! - И засияла улыбкой... Выставила ладошку под падающие с крыши струйки воды.
- Спасибо, барышня, - ласково сказал Василий, поднимаясь на крыльцо.
Она стряхнула с руки воду и вдруг громко рассмеялась. Василий покосился на нее, потом осмотрел свою одежду, - может, над ним смеется?
А она то затихнет, то снова хохочет.
- Чего чудного нашла? - недовольно спросил он.
- На барышню еще похожа? Спасибо, парень. - И снова расхохоталась.
Василий осмелел, улыбнулся:
- А что, разве не барышня?
- Два года, как вдова... Мой муженек на фронте оставил голову.
Василий украдкой рассматривал ее лицо, На тонком прямом носу царапинка. Длинные густые ресницы. И Василий почему-то решил, что именно эти ресницы, беспокойно взлетающие вверх, больше всего украшают ее.
Дождь припустил еще сильнее, еще громче забарабанил по железной крыше.
- А я тебя, комиссар, где-то видела. Ты чей? - И повела покатыми узкими плечами.
- Какой я комиссар? С фронта домой иду... в Кривушу.
- В Кривуше я никого не знаю, а вот тебя видела где-то. - И задумалась, снова набирая воды в ладонь.
- Не во сне ли? - пошутил Василий.
- А может, и во сне...
Почувствовав на себе мужской взгляд, веселая хозяйка смутилась. Ее маленькая рука поправила что-то на груди, потом скользнула по крутому тугому бедру.
- А ты что, городская, что ли? - спросил Василий.
- Мать была городская... барыня. А отец мужик, а я мужицкая дочь.
- Как же так случилось? - недоверчиво улыбнулся Василий.
- Коль узнать хошь, к отцу сходи, спроси. - Она отошла от столбика.
- Барыня не барыня, а на городскую похожа, - тихо сказал он.
- Чем? Ну, чем? - В ее голосе были и любопытство и задор.
- Вон и ручки маленькие, и так... все не сельское.
Она засмеялась, запрокинула голову, словно подставляя губы для поцелуя.
- Ручки! На, посмотри эти ручки! - Она приблизилась, обдав Василия запахом парного молока. На ладошках он увидел жесткие бугорки мозолей.
- Мать, может, и вправду барыней была, а я простая крестьянка. В сельскую школу только два года ходила, а теперь с теткой навоз ворочаю и в поле одна управляюсь. Вот те и ручки! - сердито заключила она, будто пожалела, что разоткровенничалась перед чужим человеком. Потом отошла на прежнее место, набрала в обе ладошки падающей с крыши дождевой воды и, заигрывая, плеснула в сторону Василия. И - странно! - небо вдруг посветлело, словно она промыла водой кусок стекла. Дождь свалился куда-то за ригу, упал там и затих. Над озером засияла радуга.
- Как тебя зовут?
- Соня.
Хотел назвать себя, передумал. А она не спросила. Смелая, а не спросила. Значит, и не надо. И вообще, дурь в голову лезет... Домой, домой скорее!
Он взглянул на радугу, поправил френч:
