С трудом выбрался из подвала, отдышался на воздухе. Авдотья обошла усадьбу, проверила, нет ли где засады, и вернулась к Василию:
- С богом, сынок, нет никого. Иди. Грязи-то сейчас меньше. Приморозило вроде.
Василий поцеловал тещу и, хромая, зашагал в темноту. Авдотья долго еще стояла на месте, беззвучно плача, а Василий тащился по саду едва-едва, от яблони к яблоне, от куста к кусту.
Вскоре за кустами показалась рига Артамона Ловцова. А что, если отлежаться до полуночи в этой риге? Будь что будет. Василий зашагал по слегка примороженной, но еще вязкой пахоте.
Вот и ворота. Почему они открыты?
- Свят, свят, - проговорил кто-то в воротах, - господи помилуй. Кто это?
Василий угадал голос Артамона Ловцова.
- Иди, Артамон, выдавай Тимошке. Все равно теперь. Бежать не могу.
- Никак ты, Захарч? - удивился Артамон. - Господи! Да как же ты попал суды? Иди в избу, отогрейся, Щец хлебни горячих.
- Сын твой все равно выдаст. У Тимошки небось служит.
- Да вить трус он, батюшка, Митрофан-то мой. Дезертиров-то ловят да стреляют, вот он и прячется в лесу с Карасем. А совесть в ём ищо господь не убил, отца слухается.
- Артамон, знаешь небось... мой отец жив?
- Отпустили его. Мужики отстояли. Плетьми отделался. А Юхима в амбаре держит Тимошка. И бьет дюже.
Артамон довел Василия до дома, открыл дверь. Старуха узнала председателя коммуны, запричитала:
- Что ж ты, старик, делаешь-то, погубишь нас всех. Митроша придет сейчас.
Артамон цыкнул на нее:
- Пусть идет. Налей щей Захарчу. Подкрепиться ему надо. Бог милостив.
Не успел Василий доесть щи, как с жалобным писком открылась дверь. Митрофан увидел Василия и остолбенел в дверях.
- Ну, чего дверь-то расхлебенил? - строго сказал Артамон, взмахнув лохматыми бровями. - Не узнаешь, что ли? Он мой гость. И ты его не видишь, понял?
Митрофан сжался, напружинился, неловко сунул обрез под лавку.
- Ужинай и ложись спать, - продолжал поучать сына Артамон. - Я Захарча отвезу до дальних хуторов, а там бог ему судья.
Митрофан молча мотнул головой, разделся, сел к столу, кося глазами на Василия.
- Пойдем, Захарч!
Когда вышли во двор, Василий попросил Артамона:
- Ты лучше дал бы мне коня. Я верну. Зачем тебе со мной тащиться?
- Эх, Василий Захаров, ты ведь крестьянин, а говоришь так. Да я лучше на своей хребтине тебя отвезу до Тамбова, токо бы лошадь в надеже стояла, под рукой была. - Артамон усадил Василия верхом, взял повод и повел коня на огороды.
5
Юшка валялся на полу темного амбара, в котором знал каждую щелку, каждую дощечку. На том самом полу, который пропитан его потом за долгие годы батрачества. Он не плакал, не стонал, хотя чувствовал острую боль во всем теле. Он только дрожал от холода, лязгая зубами, и тупо смотрел в угол, часто дыша, словно ему не хватало воздуха. И вспоминал... Сколько раз приходилось Юшке спасать отчаянного хозяйского пацана от родительского гнева! Сколько добра он сделал этому выродку Тимошке! А для чего? На этот вопрос нет ответа. Кипит что-то в сердце, словно вместо крови туда влили горячую жидкость. Тело дрожит, а сердце горит. И Юшка вдруг почувствовал себя совсем другим, будто только на пятидесятом году жизни он стал совершеннолетним, взрослым, мужественным человеком, который понимает, что дело не в коне и не в телеге, о которых он так мечтал и которые так желал иметь на своем подворье. Их могут дать, могут отобрать. Нет, не в них смысл! И не в дурашливом балагурстве спасение от трудностей жизни. Балагурство - самообман... Тогда в чем же смысл?
Юшка вспомнил, как впервые в жизни ударил по уху своего обидчика Сидора Гривцова и после этого почувствовал себя человеком свободным и сильным. Так вот в чем смысл! В схватке с врагом, в борьбе за то, чтобы вот эти честные, мозолистые руки не были протянуты к Сидору за куском хлеба, того хлеба, который сами же вырастили, вымолотили и ссыпали в мешки... Чтобы эти натруженные руки могли защитить семью, друзей, себя, чтобы они могли вцепиться в горло врага! Нет больше Юшки-батрака, есть коммунар Ефим Олесин!
Он приподнялся на локтях, прислушался. Неужели никто не выручит его из беды, не выпустит из этого капкана? Живы ли Василий, Андрей? Что с женщинами, с детьми, которые остались в коммуне? Что с ним сделают эти изверги? Все эти вопросы наплывали один на другой в его разгоряченном мозгу и еще больше терзали душу.
Кто-то быстрыми шагами подошел к амбару. Загремел замком. Ефим, превозмогая боль, привстал. Что это идет: смерть или спасение?
Через распахнутую дверь увидел серый туман и догадался, что наступает утро. Но и этот серый свет загородила темная фигура.
- Выходи! - грубо сказала эта черная тень голосом Гришки Щелчка. Ефим почувствовал удар в бок тяжелым сапогом. Значит, пришла смерть.
Дрожа от холода, он медленно поднялся на ноги, перекрестился.
- Ну, иди, иди! - грубо толкнул его Щелчок. - Поздно про бога вспоминать!..
Щелчок завел Ефима за дом. У покосившейся старой ветлы стоял Тимошка в окружении своих дружков. Увидев Юшку, Гривцов насупился, раздул ноздри. В руках его - веревочная петля.
- Становись на колени, иуда!
