— Вам придется думать одному! — выкрикнул разъяренный полковник. — И учтите, он требует настоящей секретной информации. Иначе мое дело у них пойдет худо.
— Согласен. Вот и придется нам снова думать сообща. Информацию нужную мы выдадим, не беспокойтесь. Займитесь, пока есть время, хотя бы обстановкой виллы, обновите здесь что-нибудь. И заводите знакомства в соседней деревеньке. Мне там нравится, честное слово. Приволокнитесь за кем-нибудь. Там можно завести даже светское знакомство. Судя по всему, виллы здесь дорогие и селятся тут исключительно состоятельные люди. Осмотритесь хорошенько, друг мой. Это и считайте... хм... моим нынешним заданием. Успехов! Честь имею!...
30 сентября несколько парижских газет поместили заметки под интригующими заглавиями: «Взрыв в доме РОВСа. Кому это надо?».
Заметки сообщали:
«...30 сентября в 8.30 вечера в доме 29 по ул. Колизе раздался громкий взрыв, услышанный и жителями далеких от места происшествия зданий. Повалил густой черный дым из двери первого этажа и лестницы, ведущей в помещение РОВСа.
Незамедлительно прибыли комиссар полиции и пожарные. Когда они, преодолевая препятствия, поднялись на площадку верхнего этажа, увидели: дверь сорвана взрывом с петель, косяки повреждены, все стекла разбиты. На лестнице валялись куски белой жести, обрывки обгорелой бумаги и документов, пачек газет, писем на французском и русском языках...
В одном из писем указывалось, что инициаторы преступления пока не хотят крови. Данная акция предпринята лишь как требование выйти в отставку всем руководителям РОВСа. При неподчинении будут приняты более суровые меры воздействия. В конце письма стояла подпись — «Добровольцы единого фронта». Полиция обнаружила также в трех метрах от бомбы бикфордов шнур, тянущийся к выходу на улицу. Сила взрыва признана незначительной, ибо по всем данным снаряд изготовлял малосведущий человек».
Все вокруг было покрыто едким удушливым дымом. Повсюду тлели обгорелые пачки бумаг и газет. Работники горной лаборатории повторно обследовали не до конца разорвавшийся снаряд. Он оказался плотно набитым обыкновенным охотничьим порохом, туго спрессованными пачками газетной бумаги.
Комиссар полиции допросил заместителя начальника РОВСа адмирала Кедрова и его делопроизводителя В. Асмолова, дабы узнать их мнение о случившемся. «Совершенная здесь преступная провокация, — заявил Кедров, — имела целью вновь скомпрометировать лояльную русскую организацию в Париже, создать серьезные затруднения в нашей работе». На вопрос, «кого вы подозреваете?», адмирал Кедров ответил без раздумий, что это новое деяние большевистских преступников, направляемых рукой Москвы, которые и в столице суверенной республики привыкли чувствовать себя как дома...
Некоторые газеты помещали и фотоснимок в качестве доказательства всего описанного. На фоне выбитой двери, небольшого количества поломанных и полусгоревших досок полицейский комиссар допрашивает В. Асмолова. Делопроизводитель РОВСа уже не молод и основательно потрясен случившимся. У него густые вздернутые брови, аккуратный пробор слева, модные усы. Лицо явно испуганное. Делопроизводитель точно боится, что через минуту последует выстрел ему в спину...
В МАРСЕЛЬ «ДОКТОРУ ОТ «0135»
2
Известие о внезапном возвращении в Софию Абрамов-младший встретил с нескрываемым огорчением. Потом, подумав, забеспокоился не на шутку. И уже в поезде, по дороге, вдруг по-настоящему испугался, почувствовав нечто очень тревожное в этом вызове и скорых сборах. Может, Венделовский не простил ему «прокола» с Монкевицем? Поэтому и принял решение отодвинуть его подальше, чтобы при случае его можно было убрать где-нибудь в глухом месте Пловдива или на лесистом массиве Витоши.
Мрачные предчувствия охватывали Николая Федоровича. Слишком много узлов завязаны на нем, это сеть, сплетенная советской, немецкой, ровсовской, отцовской разведкой. Выбраться из этого хитросплетения будет нелегко.
Особенно досаждал этот Фосс, настырный ровсовский капитанишка, вечно сидящий на «хвосте». Возможно, Николай переборщил, когда, кроме филателистических «упражнений», стал активно приторговывать радиоаппаратами, фотоаппаратами и пишущими машинками. Деньги идут к деньгам — вечная история я остановиться невозможно. Сам себя в яму толкаешь.