Анна Егоровна оторвалась на минутку, чтобы внести нужные изменения в обед, Люба пошла полоскаться и душиться в ее комнату, а мужчины приводили себя в порядок у Степана Кузьмича. И скоро все, чистые, душистые, самодовольные, уже сидели вокруг белоснежного стола, на котором благоухала какая-то совершенно необыкновенная окрошка и красовались - несмотря на торжественно предписанную трезвость - разные бутылки с водками и винами. Тут же лежал огромный Мустафа, имевший три золотых медали, и в его умных глазах стояла печаль.
- Ну а мобилизации не боишься? - наливая всем холодной водки, спросил шутя Степан Кузьмич Ваню.
- Нет. Все улажено... - отвечал тот, прожевывая какую-то удивительную рыбку. - Как директор не подлежу.
- Да ведь вы на оборону не работаете?
- Стали работать. Для меня. Материи защитного цвета.
- И вполне безопасно?
- Вполне. Для защиты отечества тяжел.
- Эдак все бы отяжелели!
- Их дело. Пусть устраиваются.
- А на это лето никуда? - спросила Анна Егоровна Любу.
- Нет, хочу прокатиться в Кисловодск... Вот и дядя Вася собирается.
- Ах, старичок, старичок, пора бы тебе и о душе подумать... - пошутил Степан Кузьмич.
- И думаю, и думаю...
- Думаешь ты о девочках...
- А что же? И девчоночек Господь сотворил... - сказал старичок. - Мы с девчоночками живем по-милому, по-хорошему. Жалеют они меня, старичка. Сударушки вы мои, для чего и на свете-то вольном жить, как не для своего собственного удовольствия? Нет, нет, я вот лучше красненького...
- Поедемте и вы... - сказала Люба. - Вот Ваня и отвез бы нас всех на машине прямо до места...
- Ой нет, куда там... - вяло проговорила Анна Егоровна. - Пылища, жарища... Нет, я ни за что!
- Распускаешься ты, вот что я скажу тебе, сестрица... - сказала, смеясь, Люба. - Разве можно жить этой вашей провинциальной коровьей жизнью? Спите, едите, зеваете...
- И я не поеду... - протелеграфировал Ваня. - Предполагается пробег Москва - Томск.
- Смотри, не сломай головы... Мужичишки теперь сердитые, черти... - сказал Степан Кузьмич.
- Нет. Я с графом Пустозерским. Поберегут. У него связи.
И была удивительная лососина, и ростбиф, и цыплята, и спаржа, и всякие вина. Лица раскраснелись, языки развязались, и глаза заблестели. Вдали у реки свистел паровоз. У чугунной решетки торчали любопытные, и у них текли слюнки. А Степан Кузьмич, как только замечал за густыми кустами эти фигуры любопытных, невольно поднимал диапазон выше, громче говорил, громче смеялся и возглашал во всеуслышание:
- А ну, еще шампанчику!
- Ого! - воскликнула Люба, вдруг заметив павлина. - Давно?
- Разве ты его раньше не видала? Давно... Правда, хорош?
- Нет, я не люблю их... - глотая холодный покалывающий огонь вина, отвечала Люба. - У них ужасно неинтеллигентные морды...
И она рассыпалась серебристым смехом.
Павлин взлетел опять на забор, дико вскрикнул и вдруг распустил свой хвост...
- Ого! - сказал кто-то за забором почтительно.
- А ну, еще шампанчику! - сияя, проговорил Степан Кузьмич.
- А не довольно ли тебе, дядя Вася? Смотри, развезет... - пошутила Люба.
- Могущий вместити да вместит, сказано в священном писании, милочка... - кротко отвечал старичок. - Разве ты не читаешь его никогда?
Все засмеялись, даже Ваня, густо налившийся кровью от выпитого вина.
- Эх, надо, что ли, граммофон завести на радостях! - воскликнул Степан Кузьмич. - Давай, дядя Вася, выберем пластинки - ты ходок по этой части...
В окно выставилось огромное серебряное жерло граммофона.
- Это вот все русские оперы... Это итальянские... - говорил Степан Кузьмич, указывая на полки огромного шкапа, набитого пластинками. - Тут вот шансонетка. Это рассказы. Это скрипка...
- Да позволь: сколько же у тебя этого добра? - изумился дядя Вася. - Это поразительно!
- Ну что там... - небрежно сказал Степан Кузьмич. - Каких- нибудь тысячи три пластинок, не больше...
- Ого!
- Тут есть вещи, которые и сами мы ни разу не играли еще... - сказал Степан Кузьмич. - Вот хочешь эту - «Дубинушку»? Шаляпин, соло? Или Вяльцеву вот: «Гайда, тройка...»
- Валяй лучше Вяльцеву!
- Ты на мембрану-то, брат, внимание обрати: антик муар[54] с гвоздикой! Ни у кого такой во всей России не найдешь, может...
Они отобрали стопку пластинок и, поручив вертеть граммофон Стеше, глазастой горничной с белой штучкой, вышли снова на террасу.
- Еще бутылочку?
- Можно, можно...
- А что же персиков никто не попробовал? Свои ведь, не елисеевские...
Смеркалось. Сильно пахло росой и цветами. Город затихал. Мустафа грустно смотрел на суету людей на террасе - его тяготила и музыка эта, от которой хотелось выть, и весь этот ненужный, по его мнению, шум. А граммофон валял вовсю.
- Эх, только вот дамы тут, а то я такие пластинки закатил бы вам, пальчики оближете!
- Ну, не институтки, Степа! - сказала Люба.
- Не говори, Люба: есть такие, каких ни одна институтка не выдержит... - возразил Степан Кузьмич. - Пойдемте, кавалеры, в кабинет ко мне, я там заведу...
- Нет, тогда уж лучше мы с Анютой к реке пока пройдем... - сказала Люба, вставая. - Надо освежиться немного - я так вся и горю... Пойдем, Анюта!
