Вадим Васильевич Тарабукин, земский начальник, встал, как всегда, в одиннадцатом часу, с тяжелой головой и отвратительным вкусом во рту, весь разбитый и злой: здорово они вчера в клубе дерболызнули! В большом сумрачном кабинете, где он всегда спал на низком продавленном турецком диване, воняло остывшим табачным дымом, какою-то отвратительной кислотой и псиной: около печки на истрепанном коврике спал старый легаш его Лорд Эпсом, апатичный, сонный, весь покрытый мокрыми лишаями. В запыленные, давно не мытые окна - Вадим Васильевич терпеть не мог, чтобы у него в кабинете что-нибудь передвигалось или менялось, - смотрело яркое весеннее утро, в старом, умирающем, залитом теперь солнцем саду слышалось пение зябликов, но от этого солнца и пения птиц в сумрачном, тихо умирающем доме земского было только еще сумрачнее...
- Маша! - хриплым голосом крикнул он. - Чаю!
- Сичас, Вадим Васильевич... - отозвался откуда-то свежий женский голос.
Вадим Васильевич, зевая, потянулся так, что все суставы его жидкого захудалого тела треснули, и стал рассеянно одеваться. На его глупом птичьем лице лежала неопределенная вялая дума.
Вошла с чаем на подносе Маша, миловидная, приятная женщина лет тридцати с небольшим. Лет пятнадцать тому назад она, круглая сирота, попала к Тарабукиным чем-то вроде горничной, сошлась с Вадимом, тогда еще гимназистом, а когда семья Тарабукиных распалась, она осталась с ним в старой усадьбе в качестве и любовницы, и экономки, и хозяйки. Была она человек простой, мягкий и добрый и принимала обязанность жить на земле просто, без больших причуд - разве иногда только глубоко задумается о чем-то да вздохнет... Мужики очень
- Какая у вас духота! - сказала Маша, ставя поднос на закапанный чернилами и стеарином пыльный стол. - Хоть бы окно открыли...
- Возьми да открой, коли охота... - сказал Вадим Васильевич. - Есть кто там?
- Человек восемь мужиков ждут... - отвечала Маша, отворяя облезлую дребезжащую раму. - Да еще господа Зорины... - прибавила она тихо.
- Кто? - воззрился на нее Вадим Васильевич и даже подтяжки застегивать бросил.
- Господа Зорины... - повторила Маша. - Молодой барин с барышней...
- Чего им еще?
- Я не знаю. Вас хотят видеть...
- И на кой черт ты их принимаешь? Ну сказала бы, что нет дома или болен, что ли... Черт их носит... Какие такие у нас дела могут быть?
- Да как же я могу? Если пришли, значит, есть дело какое-нибудь...
- Дело, дело... - надевая грязный, пахнущий потом китель, проворчал Вадим Васильевич. - Черт их совсем побрал... Никакого покоя нет... Ну, зови, что ли...
- Да вы хоть бы умылись... - сказала Маша. - Я подала воды...
- Ну, не на бал... Не очень я приглашал их... Впрочем, черт с ними: пусть подождут на террасе, что ли...
Он прошел в соседнюю комнату, рассеянно умылся, выпил, стоя, стакан крепкого чаю и с сумрачным лицом прошел облезлым залом на широкую полусгнившую террасу, где в трепетно-золотистой тени сидели на тяжелой, старой, когда-то зеленой скамье двое молодых людей: Митя Зорин, студент, однополчанин Вани и Володи, который неудачно стрелялся тогда в окопах - он и теперь еще носил черную повязку на голове, - и его сестра Варя, миловидная, тихая девушка, костюм которой говорил о том, как старательно хотела она спрятать ужасную нужду, которая давила ее. Неподалеку от террасы в саду, под старыми умирающими яблонями, у запущенных кустов крыжовника возился, вырезывая сушь и посыпая кусты каким-то порошком, высокий стройный белокурый германец в коротком синем мундире, пленный.
- Чем могу служить? - топорща свою птичью головенку вверх, холодно спросил Вадим Васильевич, не подавая руки и не садясь.
Молодые люди, видимо, страшно стесненные, встали. Это были незаконные дети отца Вадима Васильевича. После смерти своей законной жены он все собирался оформить свои отношения к этой второй своей семье, жениться и узаконить детей, но как-то все не мог собраться с духом и умер, успев передать в самый последний момент семье наличные деньги - тысячи три что-то рублей. Вадиму же Васильевичу досталось Затитье, запущенное и заложенное имение, где он и творил теперь суд и расправу над вверенными его мудрому управлению мужиками.
- Чем могу служить?
Варя, девушка с грустно-покорным лицом, подняла на него свои бархатные темные глаза раненого зверя и тихо проговорила:
- Извините, что побеспокоили... Дело в том, что... мама очень больна... ей советуют в деревню... А мы слышали, у вас есть в саду пустой старый флигель... Вот если бы вы нам сдали его на лето... Мы были бы вам весьма благодарны... Но платить мы не можем - у нас нет решительно ничего. Если бы не болезнь мамы, мы не позволили бы себе беспокоить вас, а сейчас положение такое безвыходное...
Голос ее оборвался, и в бархатных глазах налились слезы.
