Тысячные толпы народа, войска, прискакавшие пожарные с замиранием сердца следили, как в страшных разливах бушующего огня сгорало все зло, отравившее и погубившее огромную страну. Было видно, как занялся белыми мелкими язычками черный гроб, как расскочился он на части, как, пылая, неуклюже вывалился из него головой вниз в самое пекло распухший труп, как в один миг раздел его огонь... Тяжкий смрад тихо разлился над луговиной, над толпой и поднялся в небо, и когда ветер наносил дым на толпу, все должны были затаить дыхание, чтобы не была слышна эта головокружительная вонь. Солдаты, обжигаясь в нестерпимом жару, с невероятными усилиями и полным самоотвержением подбрасывали в огонь еще и еще дров. Усилившийся ветер крутил пламя туда и сюда, и, казалось, то плясали средь поляны какой-то колдовской танец красные, как кровь, и золотые змеи. И с еще голых обступивших поляну деревьев ветер срывал последние уцелевшие среди зимних бурь листочки, и золотые кораблики эти растерянно метались над дымной и смрадной поляной и налетали на огонь, на одно мгновение превращались в каких-то живых золотых бабочек и - исчезали навсегда... И так проходил и час, и два, и три, пока не наступил вечер и не обнаруживалось, что топлива взять уже негде более. Огонь, доедая последнее, заметно утихал. Томимые любопытством, и войска, и толпы, вытягивая шеи, неудержимо надвигались все ближе и ближе к черному выжженному кругу, среди которого напряженным светом сиял догоравший костер: всем хотелось видеть, что осталось. Но не было видно ничего...
Совершенно охрипший, но неутомимый солдат Локотников с деловым видом знатока - точно Распутиных приходилось ему жечь ежедневно - осмотрел кучу углей.
- Эй, товарищи пожарные! - крикнул он уверенно. - Теперя можете заливать!
И это его приказание, как и все другие, было исполнено немедленно: пожарные быстро приладили все, что нужно, и с видимым удовольствием направили на догорающий костер мощную, сухо трещавшую от сильного напора струю воды. Белый пар, шипя, закутал на некоторое время луговину, и толпа неудержимо надвинулась еще ближе к парившей куче.
- Стой... Куда? Осади! - сурово распоряжался Локотников. - Осади, говорят, товарищи!.. Что за безобразие!.. - Товарищи солдаты, нуте-ка, отодвиньте их маленько...
И опять было в его тоне что-то до такой степени уверенное в себе, что ближайшие части войск разом оборотились к толпе, которая нехотя подалась назад.
- Вишь ты... - слышались голоса. - Уж и посмотреть нельзя...
- Берись за лопаты, товарищи... - строго и распорядительно приказал солдатам-сожигателям Локотников. - И все это горелое место, значит, пройди на штык... чтобы и следу не было...
Дружно, почти весело закипела работа, и в какие-нибудь десять-пятнадцать минут все обожженное место было вскопано, как под огород. Народ, который во время сожжения Григория был сдержан, - его волновало и смущало необыкновенное зрелище - теперь, когда все было кончено, точно оживился: послышались громкие речи, спор, даже смех местами, но во всем этом смутном говоре всякое мало-мальски чуткое ухо улавливало точно какие-то фальшивые нотки: люди, казалось, и смеялись, и говорили точно не для себя, а для кого-то другого, как актеры на сцене...
- Товарищи! - послышалось над сумеречной галдящей поляной. Все обернулись.
Солдат Локотников уже взгромоздился на грузовик, на котором привезли гроб Григория, и стоял над толпой, видимо, готовясь говорить.
- Товарищи! - совсем осипшим голосом повторил он явно уже из последних сил. - Внимание!
И солдат Локотников с полным усердием произнес под надвигающимися сумерками горячую речь о темных силах, погубивших великий народ, о необыкновенных завоеваниях революции и о светлом будущем России...
- Ура!.. - закричали со всех сторон люди. - Ура!..
И войска, и зрители, кто самоуверенно галдя, а кто неопределенно, тяжело задумавшись, торопливо расходились во все стороны. И многие и многие уносили в душе тупое недоумение: что такое это было тут сделано и зачем? Неясная бесполезность шумного деяния томила, как кошмар. И точно в испуге пред сознанием чего-то рокового они торопливо убегали в сумерках во все стороны... Только несколько женских теней, набожно крестясь и вздыхая, боязливо рылись среди черных головешек. Они ни на волос не верили клевете и зубоскальству жидовских газет над благочестивым старцем-молитвенником и внутренно стонали над совершенным злодеянием. И, выбрав какую-нибудь черную, еще теплую чурку на память о святом, они, спрятав ее за пазуху, торопились уйти со своей реликвией поскорее прочь...
IV
КРАСНОЕ ЯИЧКО
