Распутин полностью

- Ну, садитесь, ребята... Господи, благослови, по первой... Про-ствейнцу...

- Первая колом, вторая соколом, а там уж и мелкими пташечками... - подсказал Сергей Иванович, у которого глаза загорелись при виде обильной выпивки, и молодцевато хлопнул первый водоносик.

Сергей Иванович был старшим учителем. Здоровый, крепкий и красивый парень, он, окончив семинарию, решил было пойти по духовной карьере, но потом, вспоминая лютую бедность своего отца, деревенского дьячка, передумал и стал ждать попутного ветра, а чтобы не попасть в солдаты, пошел пока что в учителя. Но прошел и год, и два, и три, а ветра все не было. Он уже начал сердиться на судьбу и с нетерпением и злобой тянул лямку учителя. Он водил знакомства со всеми, кто был калибром покрупнее, и сторонился мужика. Он слыл докой, и все были убеждены, что он далеко пойдет.

- Вплоть до Сибири! - шутил урядник, хлопая его по плечу.

- Ну, это мы будем посмотреть! - уверенно отвечал Сергей Иванович. - Для Сибири и дураков хватит...

В начале этой осени желанный ветерок как будто подул: Сергею Ивановичу предложили жениться на одной купеческой дочке, которая неосторожно поиграла с одним прогорелым корнетом. Отец давал за ней пока сорок тысяч, обещал принять зятя в свое дело, и ежели будет он им доволен, то и еще прибавит. Но надо было поторапливаться.

Его помощник Петр Петрович был прямой противоположностью ему. Это было что-то маленькое, угреватое, вихрастое и жалкое. Он был робок донельзя и из всех сил старался скрыть это, но слишком развязный тон, мучительно самоуверенные манеры выдавали его с головой. И точно на смех, в это маленькое, угреватое тельце природа вложила неимоверное самолюбие. Его роль сельского учителя тяготила его, как кошмар. Он глубоко страдал, сознавая свое безобразие, свою нищету, свою зависимость от всех, и поэтому, когда он бывал в гостях у попов на соседнем погосте, он говорил пухлым перезрелым поповнам, что он обожает грозу, что бури - его величайшее наслаждение. Поповны ахали и закатывали глаза. А чрез пять минут он заявлял, что он хотел бы сойти с ума... Деревенские бабы прозвали его почему-то полуумненьким и жалели его, что приводило его в бешенство. И он все мечтал перебраться как-нибудь в город: там есть люди, книги, музыка на бульваре по воскресеньям. Здесь же, кроме газеты «Север», ничего не было, да и ту кто-то все в волости зачитывал. Здесь урядник входил в его комнату, не снимая шапки, здесь бабы таскали ему сметанки и яичек, чтобы задобрить его, а то являлся какой-нибудь богатей с полуфунтом чаю и двумя фунтами сахара и просил:

- Ты моего-то наследника, мотри, не очень обижай... Он ведь один у меня. А я, ежели что, за гостинцем уж не постою... Мы тоже ведь не как иные прочие...

Петр Петрович краснел и брал гостинцы, так как не взять их значило создать себе нового врага.

Краснел он и теперь, когда Кузьма Лукич настаивал, чтобы он выпил проствейнцу или нежинской, но отказываться не смел, боясь прогневить всемогущего попечителя: за его спиной на его гроши кормились в городе старуха мать, вдова почтальона, и сестра, такая же безобразная и угреватая, как и он сам.

- Тащи ветчинки... - угощал Кузьма Лукич. - Хороша...

- Нет, я уж лучше колбаски... - отвечал Сергей Иванович так убедительно, что сразу было видно, что ему действительно нужно колбаски.

Разговор вязался плохо. Попечитель - явно с похмелья - был не в ударе. Деревенские дела нисколько не интересовали его, а городские - осточертели.

- Ну-ка еще по рюмочке... - предлагал он. - Да будет кобениться-то, Петруха! Словно девка... Чего? Чего там - не могу, подвигай, говорят! Ну, со свиданием...

Чрез полчаса Петр Петрович был совсем готов. Сергей Иванович и попечитель только покраснели немного да говорить стали громче. Самовар пищал какой-то смешной фистулой, но на него не обращали никакого внимания. Петр Петрович вдруг побледнел и, схватившись за грудь, качаясь, побежал к дому.

- Ну, испекся! - презрительно фыркнул попечитель. - И что за дерьмо народ нынче пошел: выпил три рюмки и сичас блевать... А еще ученые! Может, и ты уж напитался?

- Н-нет, мы за себя постоим! - засмеялся Сергей Иванович, возясь со шпротами.

- Ну так вали...

Из-за угла школы, между тем, все осторожно выглядывали и снова боязливо прятались мужики: то были уполномоченные от деревни, которые ожидали благоприятного момента, чтобы просить на водку. Наконец момент этот, по их мнению, настал, и вот к столу подошли три более или менее заплатанных тулупа и один рваный полушубок - вечерело, и было сиверко, - из которых торчали четыре бороды: одна рыжая в виде растрепанной мочалки, другая жидкая, соломенная, клином, и две сивых, лопатой.

- Здравствуй, батюшка Кузьма Лукич... - отвесили бороды низкий поклон. - С приездом твою милость!

- Здравствуйте, коли не шутите...

- Как тебя Господь милует?

- Ничего, живем, хлеб жуем... Слава Богу...

- Слава Богу лутче всего... - рассудительно сказала рыжая борода.