— Не по-нашему балакают, — прошепелявил стоящий напротив здоровяк в треухе.
— Шпики, небось, — выдал с ходу резолюцию разбитной малый в картузе, с горящими на морозе ушами и почерневшими от работы с металлом грубыми руками.
— А мы сейчас их мехом наружу вывернем и посмотрим, что там внутри, — снова заговорил здоровяк, демонстрируя отсутствие переднего зуба.
Кольцо сомкнулось теснее.
— Товарищи! — зычно прокричал Распутин, отчего оцепление вздрогнуло, — произошла ошибка! Мы с товарищем Вальтером и его спутником — свои! Они — социалисты Пруссии, приехали бороться за мир во всем мире! Сегодня пришли поддержать вас, завтра вы поддержите угнетенный пролетариат Германии! Не надо тут насилие задумывать…
— Осади, хлопцы! — из-за спины здоровяка появился пожилой, крепкий мужичок в куцей куртке мастерового, с висячими усами «а-ля Тарас Бульба» и внимательными, смотрящими исподлобья глазами. — Кто его знает, может и правда, германские товарищи поддержать хотят.
Он приблизился, обошел вокруг троицу чужаков и совсем другим тоном, с легкой угрозой обратился к Распутину.
— А ты, господин-хороший, нас на глотку не бери! На тебе не написано, товарищ ты или наоборот. Но одёжка на вас справная, и гутарили вы не по-нашенски, вот хлопцы и проявили пролетарскую бдительность. И правильно сделали… Давайте-ка пройдём в штаб, там разберемся — чьи вы… Если соврали, то не взыщите — со шпиками у нас разговор короткий…
Он усмехнулся в усы, довольный растерянными лицами немцев и, обращаясь к своим подчиненным, коротко скомандовал:
— Аккуратно, но крепко берёте под белы рученьки господ-хороших и ведёте к товарищу Ивановичу. Пусть он разбирается, товарищи они али как. Сбегут — уши пообрываю.
— Россия — сплошное место для подвигов, — пробормотал Григорий, почувствовав на предплечье чьи-то крепкие, ухватистые пальцы.
— Что ты там бормочешь? — поинтересовался здоровяк, выдергивая Распутина и Николаи из толпы демонстрантов.
— Я говорю, — Григорий улыбнулся и чуть подвернул руку, чтобы удобнее было переходить на болевой захват, — незнание опасности ведёт к массовому героизму.
От угла Литейного проспекта и улицы Жуковского, носившей до 1902 года название Малой Итальянской, мимо портика с восемью колоннами главного корпуса Мариинской больницы шагала весьма занимательная процессия. В её центре цугом угрюмо брели четверо крепких детинушек в узнаваемом прикиде рабочих — коротких двубортных суконных куртках с отложным воротником. Верхняя одежда добрых молодцев была расстегнута и приспущена на плечи, рукава одного связаны с рукавами другого, отчего дистанция сократилась до вытянутого пальца, и идущие сзади регулярно тыкались передним в спину. Руки были заняты сползающими штанами, лишенными всех средств поддержания оных на поясе.
Шедший рядом с пелетоном крепкий мужичок в лисьей шубе недовольно хмурился, крякал и прикрикивал на четырёхголовую восьминогую гусеницу.
— Держать строй! В кучу не сбиваться! Левой! Левой!..
Процессия выравнивалась, переставала заваливаться набок, и тогда командир негромким голосом продолжал.
— Пролетарского бойца отличает дисциплина, любовь к порядку и готовность в любую минуту встать на защиту завоеваний трудящихся. Для успешного противостояния мировому империализму всё свободное время надо посвящать боевому слаживанию, выработке чувства локтя и умению взаимодействовать в самых сложных, непривычных условиях. Строевая подготовка, умение ходить нога в ногу, подтянутость как нельзя лучше подходят в качестве вводного курса по начальной военной подготовке…
Лицезрели всё это действо двое прилично одетых господ, следовавших на некотором отдалении, да извозчики, неторопливо правящие саночками в центре проспекта. Угольный дым от котельных, дровяной — от множества печей и каминов перекрасил снег на проезжей части в грязно-серый, а гужевой транспорт щедро унавозил. Резкий запах естественной конской жизнедеятельности смешивался с ароматом шкварок и щей близлежащих кухмистерских, создавая непередаваемый букет единения города и деревни.
— Товарищ Григорий, — захныкал самый молодой участник движения, — а можно…
— Отделение, стой! Раз-два! — скомандовал Распутин, поморщился, глядя, как сбивший ногу строй моментально превратился в кучу-малу, и продолжил, обращаясь к задавшему вопрос.
— Можно Машку за ляжку, боец, а в пролетарской армии следует обращаться «разрешите». Как понял?
— Я!.. Есть!.. Понял, — запутался молодец и умоляюще посмотрел в глаза командиру. — Товарищ Григорий, разрешите сказать… Может хотя бы в штаб не надо в таком виде показываться?
Распутин подошел поближе к вопрошавшему, внимательно заглянув ему в глаза.
— Звать-то тебя как, аника-воин?
— Федором кличут…
Распутин вздохнул, улыбнулся не совсем искренне и развел руками, окинув взглядом участников процессии.
— Надо, Федя! Понимаешь? Надо!
