Двое станичников получили приказ достать мёд, вылупили глаза, переглянулись, но спорить не стали. И слава Богу. Если бы начали интересоваться, с чего это Его Благородие потянуло на сладкое, могло дойти до рукоприкладства. Отягчающее обстоятельство – попытка утаить здоровенную бутыль какого-то пойла, найденную казачками на задворках мызы. В первозданном виде этот яд применять было опасно, поэтому “барин вообще умом тронулся”, заставив подчиненных на морозе лить самогонку тонкой струйкой по пятисаженному жестяному жёлобу, оторванному от карниза. Посчитав это разновидностью наказания, казаки побурчали, но честно исполнили приказ, а Распутин получил в своё распоряжение почти два литра более чистого продукта, ибо вся гадость, содержащаяся в нем, ожидаемо примёрзла к металлу. Пора начинать “священнодействовать”.
Быстрый осмотр состояния раненых выявил самого неотложного из них – штыковое проникающее ранение корнета Балаховича в грудную клетку.
– Пневмоторакс[38], мать его, – прошипел Распутин, осматривая раненого.
Все симптомы налицо. Корнет скрючился, стараясь инстинктивно закрыть руками рану, придавливая её весом собственного тела. В груди с каждым вздохом клокотало, сквозь пальцы просачивалась вспененная кровь…
– Ты вот что, Никодимыч, давай-ка, не пытайся ничего из себя выдавить и поменьше ёрзай. Береги силы… Расслабься… Да, понимаю, что нелегко, болит, но надо….
Григорий заговаривал зубы Балаховичу, а руки привычно мастерили из подручных материалов – медицинской перчатки и катетера – кустарный клапан Геймлиха. Остался вопрос анестезии. Оперировать, лезть в грудную клетку живого человека без нее нереально. “Чем обезболить?” – беспомощно крутилась мысль вокруг возникшей проблемы. Глаза скользили по комнате, выискивая ключ к решению нерешаемой задачи, пока не упёрлись в новогоднюю ёлку, украшенную разноцветными спиральками серпантина… “Спираль… Марко… Гипноанестезия! Спирали нет, заменю свечой – пламя само по себе имеет гипнотическое притяжение. Только бы получилось…”
– А теперь, господа военнослужащие, – строго посмотрел Распутин на остальных раненых, закрепляя свечку на штативе перед корнетом, – сидите тихо, как мыши. Стонать можно. Что вы хотите сказать, корнет?
– Доктор, – Балахович шептал с усилием. Губы его посинели, а глаза налились кровью. – Я хочу знать… Я умру?
– А вы собрались жить вечно?
– Не юродствуйте…
– Даже не пытался. Предполагаю, что в этот прекрасный зимний день у высших сил нет планов вашего переселения в мир иной. А вот в 1940-м году вам надо поберечься немецкого патруля. Встречу с ним вы не переживёте…[39]
– Успокаиваете? Понятно… Не стоит… Должен признаться… Просто не хочу уносить с собой… Это я…, – Балахович тяжело и шумно вдохнул.
– Что “вы”, корнет?
– Это я стрелял в вас, когда вы уезжали к немецким мортирам…
Брови Распутина вздрогнули, руки на секунду замерли, но тут же снова забегали по инструментам.
– По-другому вопрос не решался? – спросил он вполголоса.
– Нет, – закрыв глаза, просипел Балахович. – Дуэль между нами невозможна, я – потомственный шляхтич, а вы… Я вас узнал, доктор… Поэтому, не надо меня спасать…
Распутин снова замер на несколько секунд, задумался, покачал головой и начал поправлять лампу…
– С какого расстояния били?
– Примерно 400 шагов…
– Плохо… Поправитесь – позанимаюсь с вами, будете с пятисот попадать 10 из 10…
Балахович округлил глаза, сделал брови домиком, хотел что-то сказать, но Распутин решительно пресёк эту попытку, положив палец в хирургической перчатке к губам.
– Всё, корнет, мы исчерпали запас времени на светские беседы. Будем оба исполнять свой долг так, как мы его понимаем. Я буду вас вытаскивать с того света, а вы, когда оклемаетесь, всегда сможете застрелиться. Хотя, не советую… Смотрите на пламя свечи, на самый кончик, и ни на что другое не отвлекайтесь. Смотрите и просто слушайте мой голос. Перед вашим взором появятся зрительные образы. Это может быть свет, пробивающийся сквозь тучи, или темнота, бархатная, дарящая покой и расслабление, отдых вашим глазам, телу, или картинки из прошлого, воспоминания из детства, или калейдоскоп картин вчерашнего дня… Находясь в роли зрителя в зале, отстраненно наблюдающего за причудливым ходом визуальных картин, вы почувствуете себя спокойно, погружаясь еще глубже в приятное состояние расслабленности, комфорта, доверяя своему подсознанию проделать необходимую работу… Вы можете меня и не слушать, это не важно. Главное – уходя в состояние транса, наблюдайте за ощущениями во всем теле… Я не знаю, какими они будут – тепло, тяжесть или, наоборот, легкость, когда руки становятся невесомыми, все легче и легче…[40]
