– Тогда предлагаю оставить господина химика наедине с химией, а вас приглашаю на перевязку.
Приглашение реализовать не удалось. Примчался дозорный казак на взмыленной лошади и принёс терзающее ухо сообщение – “Германцы”.
– Где? Какими силами? – встрепенувшись, спросил Распутин, переводя организм в боевое состояние.
– Идут со стороны Либавы. Два эскадрона – точно. Может ещё есть – не видели. С одной стороны – болото, с другой – глухой, заснеженный бор. Одна у них дорожка – мимо нас и повернуть вдоль берега…
– Как скоро будут здесь?
– Идут сторожко, не спеша. Полчаса, может…
– Тогда вот что, станичники, слушай боевой приказ. Подобраться, пошуметь, пострелять, заставить остановиться, но в бой не ввязываться. Наскочили-отбежали. Нам требуется хоть немного времени. Сдюжите?
– Не впервой, ваше благородие.
– Вот и славно, а мы пока тут подготовимся. Кто был у моряков? Быстро на берег по старым следам! Сообщить по команде – предполагаю выдвижение 12-го уланского полка из резерва 8-й армии на помощь расквартированным в Калнциемсе штабам. Сюда – телефонную связь с канонеркой, гранаты-взрывчатка и подкрепление, какое есть! Выполнять!
– Ну а Вас, коллега, – Распутин подмигнул Булгакову, – приглашаю заняться благородным делом – перевязкой деревьев, – и тряхнул сумкой с индивидуальными перевязочными пакетами.
Через четверть часа полковой военврач третьей сибирской дивизии, сгибаясь под тяжестью мешков с ручными гранатами, полз по сугробам вслед за странным доктором в немецком мундире и русском полушубке, слушая его безобидные прибаутки, под которые он украшал придорожные деревья гирляндами ребристых “аргументов”. “Вот ведь какие выдумщики служат в отряде особой важности,” – удивлялся Булгаков нехитрой придумке, приматывал, закреплял, протягивая через дорогу тонкую бечёвку, присыпал снегом, притаптывал. Слушал и запоминал инструктаж для остающегося в лесу секрета[43], дабы привести в боевое состояние все эти “гроздья гнева”. Лесную засаду доктор не стал закапывать в снег, а загнал на деревья – под сень разлапистых ёлок, приказав привязаться к стволу и не выдавать себя до особой команды, и сразу же продемонстрировал её, пронзительно, по-разбойничьи свистнув. Булгаков ничего не спрашивал, не уточнял, хотя непонятного было много. Время словно спрессовалось в плотный снежный ком и катилось с горки, увлекая за собой все новые пласты событий, пугая неотвратимостью и полной тишиной, так знакомой фронтовикам затишьем перед бурей.
Потом прибежал посыльный от морячков с известием, что канонерки с десантом ушли к Митаве, у причала стоит одинокий катер с двумя пулеметами и заклинившей трехдюймовкой, а в захваченном поселке осталось не больше двух взводов трофейных команд. Этот чудной доктор ничуть не смутился и не испугался, повторил приказ установить проводную связь с берегом и начал расставлять на позиции свой неполный взвод. Успел каждого за руку подвести к его огневому рубежу, указать на основную и запасную позицию, определить маршрут отхода и полез на чердак к пулемёту. Повертелся около “Мадсена”, покряхтел, приложился к прицелу. С весёлым матерком непрерывным потоком полились новые команды – обрубить, расчистить, подбить клинья под венец, сделав узкую продолговатую щель по всей ширине чердака… Позицию у слухового окна безжалостно забраковал, перенёс её вглубь. Приказал доставить десяток мешков с песком, уложив их полукругом в четырех шагах от оконного проёма. Проделал амбразуры. Лёг на пол, пристроив ствол на шамотные кирпичи вместо сошек. Удовлетворённо хмыкнул, приложился щекой к прикладу. “Бумс! Бумс!” – басовито грохнули пристрелочные выстрелы. Раздался недовольный бубнёж “ух, бодается, сцуко!”. Схватился за хомутик прицела, снова “Бумс-бумс!” и так далее, непрерывным потоком. А Булгаков, как зачарованный, смотрел в его глаза, выплёскивающие весёлую злобу, и постепенно заражался этим боевым азартом. “Человек огня!” – выскочила странная мысль из закоулков сознания, засела занозой в правом полушарии и каждый раз давала о себе знать, когда он видел пронзительный взгляд, источающий абсолютную уверенность и чувство собственного превосходства.
Распутин на секунду вынырнул из своей ауры кшатрия, и впервые обдал Булгакова кипятком тревоги.
– Доктор! А вы почему еще здесь? Идите в тыл, к морякам!
– Вы за кого меня принимаете?
Ещё один внимательный взгляд, извиняющийся и даже веселый.
– Ну тогда вы со мной! Помогайте снаряжать магазины. Стрелять сегодня будем много. Приглашаю на Новогодний Голубой огонёк! Танцуют все!
“Танцы” начались через четверть часа. Сначала послышался треск ружейных залпов, будто через лес пробирался кто-то огромный и неуклюжий, ломая по дороге по десять веток за раз. Затем показались пригнувшиеся к гривам патрульные казачки, непрестанно стегавшие идущих намётом коней, а за их спинами, буквально в десяти шагах – выставленные пики дозорного десятка германских улан, стремительно нагоняющих, беспощадных, алчущих крови.
