– Не стрелять! Ждать! – неожиданно громовым басом рыкнул Георгий Ефимович, прыгнул к пулемету, переводя режим огня на скобе спускового крючка в одиночный.
В полной тишине оружие ожило и забилось в руках доктора раненой птицей.
Бумс! Бумс! Бумс! – словно какой-то шутник кидал в железную крышу мызы здоровые камни. А в двух сотнях шагов, как снопы, валились с коней кайзеровские уланы. Никаких привычных пулеметных очередей, никакого свинцового веера. Только безжалостные точечные уколы шпагой над головами скачущих к мызе казаков… За десять секунд погоня закончилась.
Булгаков замер, глядя на этот безжалостный разгром. Рядом с ним изумлённо застыл второй номер расчёта.
– Курсант Табуреткин стрельбу закончил, – послышалось задорно-ироничное. – Расход – десять патронов, мишени ростовые, наглые – поражены, – и опять громовым басом, не дав никому опомниться, – отряд, к бою!
Уланы шли красиво и лихо, размашистой рысью, синхронно пружиня в стременах в такт шагу, держа равнение и дистанцию в колонне по четверо – больше не позволяла ширина дороги. Кажущиеся ледяными наконечники пик бликовали в лучах восходящего солнца, полковые флажки колебались над облаками пара, выдыхаемого сотнями лошадей – добротных, откормленных, подобранных по росту и масти. Командир немецкого авангарда, услышав одиночные выстрелы и предположив, что его кавалеристам противостоит не более, чем пехотный взвод, дал приказ атаковать с ходу!
“Уланы тронулись, колеблясь флюгерами пик, и на рысях пошли под гору на французскую кавалерию,” – процитировал Булгаков неожиданно пришедшую на ум фразу из романа Толстого “Война и мир”.
– Доктор! – голос Распутина, минуту назад командно сотрясавший своды мызы, прозвучал сдавленно, – вы можете подать сигнал секрету?
– Простите… – начал Булгаков и осёкся, взглянув на лицо коллеги.
Тот смотрел виновато, кусая губу, а в глазах сверкнула слеза.
– Не могу отдать приказ… Придётся убивать лошадей. Такую красоту нельзя уничтожать… Немыслимо… Людей не жалко, а их…
Булгаков в который раз удивился эмоциональности этого странного человека. После хладнокровного расстрела немецкого дозора он казался безжалостной машиной для убийства, а сейчас Михаил Афанасьевич вспомнил, что ни один конь при этом не был даже ранен… Интрига вокруг личности нового знакомого закручивалась всё сильнее. Проблема была только в том, что он не мог помочь.
– Простите, но я не умею свистеть никаким способом.
Распутин сам не ожидал от себя такой сентиментальности и смены настроения. Человеческая психика – штука сложная и нелинейная. Тот, кому пришлось нажимать спусковой крючок, обречён на декомпенсацию. Поэтому бравые воины в мирной жизни чаще становятся лесниками, чем охотниками. Научившись ненавидеть людей, компенсируют эту ненависть любовью к флоре и фауне. Горячие точки, пройденные Распутиным в прошлой жизни, обходились без кавалерии, и он не представлял коня частью военной машины противника, а только частью природы, которую надо беречь, в отличие от людей во вражеских мундирах. Глядя на красивые, беззащитные, доверчивые существа, идущие на убой, и зная, что три десятка гранат превратят их в кровавый фарш, Григорий впервые в жизни испытал нестерпимое желание отдать приказ отступить, бежать, чтобы предотвратить эту бойню…
Второй номер расчёта, станичник с погонами урядника, вздохнул, понимающе кивнул и, засунув два пальца в рот, пронзительно свистнул, для верности приблизив лицо к слуховому окну.
Невидимые со стороны мызы, вдоль дороги натянулись бечёвки и моментально захлестнули конские копыта, выдернув кольца из гранатных связок, по три изделия Миллса в каждой. Через семь секунд запалы догорели, и на уровне груди уланов, следующих во второй колонне, почти одновременно взорвалось два килограмма тротила, разбросав полтысячи осколков на полсотни шагов. Зашатались и преклонились пики с флажками, взмыли на дыбы и грохнулись оземь испуганные, раненые животные. Клубы дыма заволокли стонущие лошадиные морды и кричащих людей, пытающихся уйти от смертельной опасности. Воздух наполнился воплями, пальбой, звоном оружия. Остатки эскадрона, избежавшие ливня осколков, полагая, что попали под убийственный орудийный залп, бросились с дороги врассыпную, спасаясь в чаще от разящего огня и стали. Но там срабатывали другие растяжки, гремели новые взрывы, собирающие свою кровавую жатву, а счастливо избежавших смерти, проломивших телами импровизированное минное поле брали на мушку и безжалостно расстреливали казачьи секреты. Свинцовая смерть летела к уланам не из-за деревьев и не с земли, а сверху, из под густых крон разлапистых ёлок.
Командир 12-го уланского полка, стоя на стременах в полукилометре от засады, внимательно осмотрел взметнувшийся снег, поднятый взрывами, опустил бинокль и повернулся к начальнику штаба.
