Однажды пришел странный человек. Гостя не хотели пускать (было уже за полночь, а принимал просителей отец обычно с утра и до обеда), однако настырный пришелец не уходил. Сказал, что будет сидеть на улице хоть до самого рассвета, а все же дождется. Поднялся крик, отец вышел на голоса, и через некоторое время гость вместе с отцом вошли в гостиную. Я быстро оделась и тоже вышла.
Не удивительно, что пришельца не пускали! Всклокоченный, с большим мешком (он держал его в охапке, запихивая вылезающие оттуда бумаги, железки и Бог знает, что еще). На шее болтался на толстом шнурке стакан из желтого тусклого металла.
Увидев такого, я, признаться, хотела тотчас позвонить кому-нибудь из знакомых и попросить придти -- на всякий случай. Но увидела, что отец улыбается, что он даже приобнял подозрительного типа, -- успокоилась и наблюдала из дальнего угла комнаты. (Отец не слишком любил, когда мы с сестрой бывали свидетелями его бесед с просителями, но тут он был слишком увлечен неожиданной встречей и, кажется, не заметил меня.)
Гость оказался знакомым отца -- мастеровым, из крестьян, Василием Перхотиным. Год назад они столкнулись на одном постоялом дворе. Вышел спор о вере. Василий заявлял, что он безбожник, что все в жизни механика. Отец доказывал ему, что все -- Бог, и на все -- воля Божья. Василий питал слабость к спиртному и тогда сильно напился, отец пошел своей дорогой, а он -- свалился пьяным под стол, да так и уснул.
Теперь он оказался в Петербурге, как-то прослышал про отца и разыскал его на Гороховой.
Василий рассказал, что тогда, проснувшись утром, по привычке кликнул опохмелиться, протянул свой заветный стакан. (Надо здесь подробнее рассказать о стакане -- была такая царская награда, даваемая крестьянам за выдающуюся заслугу в мастерстве, теперь бы сказали -- за изобретение какого-нибудь механизма. Стакан был из чистого золота, с царской печатью, и, главное, награжденный таким стаканом мог в любом питейном заведении получать выпивку и закуску бесплатно. Точно не знаю, в каком объеме.) Так вот, протягивает Василий свой заветный стакан, половой наклоняет бутылку, чтоб налить, а водка не льется. Василий глядит во все глаза, половой бутылку трясет, а водка нейдет. Возможно, тою же "механикой" можно как-то объяснить такое. Но в тот момент что-то в душе Василия екнуло. Он вскочил, закричал страшным голосом -- и выбежал прочь из кабака. Бежал долго: "Выбежал за город, бегу по полю, лесом, на большую дорогу -- себя не помню, ору, как блажной. Целый день бежал. И орал тоже. Потом из сил выбился, упал на землю, заснул, как убитый. И снится мне сон, -- продолжал рассказ Василий, -- будто я в стакан слова собираю. Иду по полю и собираю слова. Спросите вы меня -как так -- не знаю, а только знаю во сне, что собираю слова. Полный стакан насобирал, трясу их и так и этак, они звенят, как гвоздики золотенькие, я верх ладошкой прикрыл и к уху стакан поднес. Оттуда -- голос: "Василий, ничего ты не придумаешь, выше неба. А что придумаешь, то пропьешь". Проснулся я, как ужаленный. Холодно, звезды надо мной. Земля твердая. На стерне лежал -- она в спину впилась, точно гвоздями колется. Оглядел я себя -- баул свой с вещами в кабаке бросил. Деньги там были, тетрадки мои, штуковинка там одна тоже осталась, сколько я с ней возился! Я ведь читать-писать сам выучился. Любой механизм починить могу. А тут такое... Да, а в руке стакан сжимаю. И что же это все значит? Ничего не придумал. С тех пор хожу, места мне нет. Ничего делать не могу. Сяду мастерить чего-нибудь -- все из рук валится. Вот пришел к тебе, Григорий Ефимович".
Рассказывал Василий долго. И, что удивительно, необычайно складно, выразительно.
Отец, все время улыбавшийся, так, с улыбкой и отвечал ему:
-- Вижу -- страдаешь. Но ведь и радуешься. Точно
ищешь чего-то, знаешь, что найдешь, надо только по
терпеть. Да терпеть не хочется. Верно?
-- Верно.
-- А ты потерпи... Ты стакан-то чего на шею нацепил?
-- А вместо креста.
Отец перестал улыбаться:
-- Это ты дуришь. А те гвоздики золотенькие, что
снились тебе, не снятся больше?
- Нет.
-- Плохо твое дело, Василий. Вот когда приснятся
еще, приходи. Поговорим тогда.
Василий ушел. Снова явился через месяц. И снова ночью:
-- Спать не могу. Ночью колотье такое начинается во
всем теле! И не больно, и места себе не нахожу. Сяду
что-нибудь работать -- пропитание теперь добываю ра
ботой где придется, поденно -- ничего не делается, все
из рук валится. Уж не рад, что к тебе тогда явился. Те
перь уж точно в последний раз.
Отец обнял Василия:
-- Стакан с шеи сними. Все хорошо будет. И домой
возвращайся.
Кажется, ничего больше сказано той ночью не было.
Василий ушел. Больше он не приходил.
