Лина не договаривает. Странно, но в ее голосе нет радости. Юлиана думала, что все беременные женщины радуются малышу, но не Лина. Да она и сама выглядит ненамного старше Юлианы.
– Возлагает надежды? Это что значит?
– Ну, – Лина опускает взгляд, – сложно объяснить. Я вот не оправдала ее ожиданий. Была слишком строптивой, и Бог покарал меня за самомнение. Думаю, мне осталось не так уж много. – Она тут же улыбается, хотя глаза неподвижные, как у куклы. – Если бы у меня было лекарство… – с сожалением добавляет Лина.
Чего именно осталось немного, Юлиана спросить не рискует, боясь показаться совсем дурочкой.
– А сколько вам? – Юлиана подозрительно ищет морщины на лице Ангелины. Такие странные разговоры обычно ведут бабушки.
– Восемнадцать.
Юлиана понятливо кивает. Ей всегда казалось, что старость начинается после тридцати, а в восемнадцать ты просто становишься взрослым.
– Так купите это… лекарство.
Ангелина неожиданно смеется. И ее смех напоминает пение птиц за окном. Юлиана завороженно слушает, пока он резко не обрывается и в коридоре не раздаются тяжелые шаги Кристины Альбертовны.
Юлиана лежит в маленькой темной комнате и изо всех сил старается уснуть. Кристина Альбертовна оказалась щедрой женщиной и выделила им аж две спальни, но Юлиана предпочла бы спать под боком у отца. Однако, когда тот спросил дочку, согласна ли она ночевать в этой комнатушке с крохотным круглым окном, Юлиана не смогла сказать правду. И ответила: «Конечно, папа».
При лунном свете комната кажется еще страшнее. Узоры зигзагами извиваются на стенах, в темноте думается, что это змеи шипят со всех сторон. И как Юлиана ни старается жмуриться, глаза поневоле открываются, а воображение дорисовывает шевеление теней и тихий рокот под кроватью.
Юлиана зарывается в одеяло и вдыхает плесневелый запах. Здесь давно не спали. И этот затхлый воздух щекочет ноздри.
– Я смелая девочка, – шепчет себе под нос Юлиана, повторяя папины слова. – Я ничего не боюсь. Я смелая…
Странно, но, когда это говорит папа, ей и правда становится легче. От собственного голоса в ночной тишине у нее по телу ползут мурашки.
Она не выдерживает и решительно откидывает одеяло. Лучше сдаться сейчас и признаться в трусости, чем бояться всю ночь. Папа поймет. В отличие от мамы, он всегда понимал страхи Юлианы.
Она пытается нащупать на тумбочке настольную лампу, но вспоминает, что, кроме извилистой, похожей на осьминога люстры, в комнате нет источников света. Стиснув зубы, она спрыгивает босыми ногами на пол и семенит в коридор, слабо освещенный настенными бра. Так громко бьется в груди сердце, что его, кажется, слышат все в доме.
Юлиана чуть не спотыкается на ступеньках, а когда добирается до первого этажа, ноги у нее дрожат, а грудь ходит ходуном. В этом доме, где за красивой оберткой явно прячется гниль, пугает любая мелочь. Даже собственная тень.
Юлиана не понимает, почему отец этого не замечает. Может, взрослые видят по-другому? Неважно, главное – найти папу. Он должен пить чай с мелиссой, как всегда в это время.
– Вы хотите засадить его за решетку?
Голос папы, который просачивается сквозь тонкую щель из-под кухонной двери, звучит почти грубо. Так он обычно разговаривал с мамой.
– Разумеется! Что здесь непонятного? Он изнасиловал мою девочку!
Юлиана хмурится. Кажется, в школе девчонки что-то шептались об этом. Изнасиловали – это когда занимаются сексом без согласия. Только вот что такое «секс», Юлиана спросить постеснялась. Наверное, какая-нибудь взрослая игра. Выглядеть дурой в глазах одноклассниц не очень-то хотелось.
– А как же заповедь Библии о прощении?
– Давайте не будем утрировать… Нехорошо насмехаться над чужим горем. Моя Ангелина на девятом месяце, не замужем и глубоко травмирована случившимся.
Слышатся всхлипы, и некоторое время на кухне полная тишина.
– Я понимаю, простите, – наконец произносит отец. – Я бы убил, если бы кто-то причинил боль моей Юлиане. Но меня смущает, что этот мальчик, Олег… Он не похож на насильника. Его мать больна раком, получает пособие по потере кормильца. Непьющая. Да и Олег только закончил школу, учился хорошо, поступил в колледж. Вы уверены, что у них с Ангелиной не было романа? Все-таки на момент
– Вы хотите сказать, – голос Кристины Альбертовны дрожит, и некоторые звуки она проглатывает, – что моя девочка, которая выросла в послушании и любви к Богу, добровольно согласилась на блуд?!
– На блуд – нет. На любовь – да, – снова этот холодный, злой голос, от которого Юлиана всегда хочет спрятаться под кровать.
– Любовь может быть только к Богу. И матери к ребенку. Любовь же между мужчиной и женщиной ни к чему другому, кроме как к греху, не приводит.
Юлиана представляет, как буравчатые глаза Кристины Альбертовны превращаются в узкие щелки, и поеживается. Нервно перетаптывается с ноги на ногу. Уже и забыла, зачем спускалась. Уйти не может, но и оставаться неправильно.
