Эти высоковольтные рыбы, кажется, выработали буквально крайне оглушающую способность, которая первоначально была своего рода локацией, используемой рыбой, чтобы не заблудиться и обнаружить добычу. У слабо электрических рыб, таких как южноамериканский гимнотус и несвязанный с ним африканский гимнархус, есть электрический орган, как у электрического угря, но намного короче – их батарея состоит из меньшего количества последовательных модифицированных мускульных пластин – и слабо электрическая рыба обычно генерирует менее одного вольта. Рыба держится в воде как жесткая палка, как мы увидим, по очень серьезным причинам, и электрические токи искривляются вдоль кривых линий, которыми был бы восхищен Майкл Фарадей. По всей длине с боков тела поры содержат электрические датчики – крошечные вольтметры. Препятствия или объекты охоты искажают поля различным образом, что обнаруживается этими небольшими вольтметрами. Сравнивая показатели различных вольтметров и коррелируя их с колебаниями поля (синусоидального у некоторых видов, импульсного у других), рыба может вычислить местоположение препятствий и добычи. Они также используют свои электрические органы и датчики, чтобы общаться друг с другом.
Южноамериканская электрическая рыба, такая как гимнотус, удивительно похожа на гимнархуса, своего африканского коллегу, но существует одно показательное различие. Оба имеют единственный длинный плавник, расположенный на всем протяжении срединной линии, и оба используют его в одинаковых целях. Они не могут изгибать тело в извилистые волны, как обыкновенно плывущие рыбы, потому что это исказило бы их электрическое восприятие. Оба обязаны держать тело жестко, поэтому они плавают с помощью продольного плавника, который волнообразно изгибается точно так же, как это должна делать нормальная рыба. Это означает, что плавают они медленно, но, по-видимому, выгода от получения хорошего, ясного сигнала того стоит. Красивый факт в том, что у гимнархуса продольный плавник расположен на спине, в то время как гимнотус и другие южноамериканские электрические рыбы, включая электрического «угря», имеют продольный плавник на животе. Именно для таких случаев и было выдумано выражение, что это «исключение, которое доказывает правило».
Вернемся к утконосу. Жало по рассказам находится фактически в задних когтях самцов утконоса. Истинные ядовитые жала для подкожных инъекций обнаружены у различных беспозвоночных, и у рыб и рептилий среди позвоночных – но никогда у птиц или млекопитающих, кроме утконоса (если не считать ядовитую слюну некоторых землероек, которая делает их укусы немного ядовитыми). Среди млекопитающих самец утконоса относится к собственному классу, и он также может относиться к собственному классу среди ядовитых животных. Факт, что жало найдено только у самцов, предполагает, достаточно удивительно, что оно нацелено не на хищников (как у пчел), не на добычу (как у змей), а на конкурентов. Оно не опасно, но чрезвычайно болезненно, и невосприимчиво к морфину. Выглядит, как если бы яд утконоса воздействовал непосредственно на рецепторы боли. Если ученые смогли бы понять, как он действует, есть надежда, что это могло бы подсказать, как противостоять боли, вызванной раком.
Этот рассказ начался с упреков тем зоологам, которые называют утконоса «примитивным», как если бы это каким-то образом объясняло его образ жизни. В лучшем случае это – характеристика. Примитивный обозначает «похожий на предка» и во многих отношениях это – справедливая характеристика утконоса. Клюв и жало – интересные исключения. Но более важная мораль рассказа – что даже животное, которое действительно примитивно во всех отношениях, примитивно по особой причине. Предковые особенности хороши для его образа жизни, таким образом, нет никакой причины изменяться. Как любил говорить профессор Артур Кейн (Arthur Cain) из Ливерпульского университета, животное – это образ жизни, потому что ему необходимо существовать.
Что сказал Звездонос Утконосу
Звездонос, который присоединился к путешествию наряду с другими лавразиотериями на Свидании 11, слушал «Рассказ Утконоса» с пристальным вниманием и с растущим осознанием того, что в нем осталось рудиментарного – булавочные глазки. «Да!»,– пищал он слишком высоким тоном для некоторых из больших путешественников, чтобы его услышали, и с волнением хлопал своими лопатами. «Это – просто мой образ жизни, который меня... ну, типа того».
Нет, он не скажет этого, я хотел следовать Чосеру и посвятить хотя бы одну главу тому, что один путешественник сказал другому, но я ограничу его заголовком и первым абзацем и теперь вернусь к моей практике повествования рассказа непосредственно моими собственными словами. Брюс Фогл («101 вопрос, который задала бы ваша собака своему ветеринару, если бы умела говорить») или Оливия Джадсон («Доктор Татьяна: сексуальные советы для всех живых созданий») могли бы с этим справиться, но не я.
