Когда я даю публичные лекции, я всегда пытаюсь ответить на вопросы в конце. Самый распространенный вопрос, безусловно: «Во что в будущем могли бы эволюционировать люди?» Мой собеседник всегда, похоже, трогательно предполагает, что это – новый и оригинальный вопрос, и каждый раз мое сердце сжимается. Потому что это – вопрос, от которого уклонится любой благоразумный эволюционист. Вы не можете подробно предсказать будущую эволюцию любых видов, кроме как сказать, что статистически подавляющее большинство видов вымерло. Но, хотя мы не можем предсказать будущее любого вида, скажем, на 20 миллионов лет вперед, мы можем предсказать общий диапазон экологических типов, которые будут обитать кругом. Будут травоядные животные и хищники, питающиеся травой и ветками, поедающие мясо, рыбу и насекомых. Сами эти диетические прогнозы предполагают, что через 20 миллионов лет все еще будет пища, соответствующая этим понятиям. Животные, питающиеся веточным кормом, предполагают длительное существование деревьев. Насекомоядные предполагают насекомых, или каких-либо маленьких, длинноногих беспозвоночных – какашек (doodoos), если употреблять этот полезный технический термин из Африки. В пределах каждой категории, травоядных, плотоядных и так далее, будет диапазон размеров. Будут бегающие, летающие, плавающие, ползающие и роющие животные. Виды не будут точно такими же, какие мы видим сегодня, или параллелями, которые эволюционировали в Австралии или Южной Америке, или аналогами динозавров, или подобными млекопитающим аналогами рептилий. Но будет похожий диапазон типов, ведущих похожий диапазон образов жизни.
Если в течение следующих 20 миллионов лет будет масштабная катастрофа и массовое исчезновение, сопоставимое с концом динозавров, мы можем ожидать, что диапазон экотипов будет получен из новых наследственных отправных точек, и – несмотря на мое предположение о грызунах на Свидании 10 – было бы весьма трудно предположить, кто из сегодняшних животных обеспечит эти отправные точки. Викторианская карикатура ниже показывает ихтиозавра-профессора, рассуждающего о человеческом черепе из некоторого отдаленного повторяющегося прошлого. Оговорка, во времена динозавров. Ихтиозавр-профессор обсуждал свой катастрофический конец, и ему было бы весьма трудно предсказать, что их место было бы занято потомками млекопитающих, которые были тогда маленькими, ничтожными ночными насекомоядными.
По общему признанию, все это касается весьма недавней эволюции, не столь продолжительной, как перезапуск, представляемый Кауфманом. Но эти недавние перезапуски могут, конечно, преподать нам некоторые уроки о характерной для эволюции сходимости ее результатов. Если ранняя эволюция двигалась в том же направлении, что и более поздняя, то их уроки могли бы быть сведены к общим принципам. Мое предположение, что принципы, которые мы обнаруживаем в недавней эволюции, начиная со смерти динозавров, вероятно, справедливы, по крайней мере, до кембрийского периода, и, вероятно, до происхождения эукариотической клетки. У меня есть догадка, что параллелизм радиации млекопитающих в Австралии, Мадагаскаре, Южной Америке, Африке и Азии может обеспечить своего рода шаблон для того, чтобы ответить на вопросы Кауфмана относительно намного более ранних отправных точек, таких как та, которую он выбрал – происхождение эукариотической клетки. Ранее этого знакового события уверенность испаряется. Мой коллега Марк Ридли (Mark Ridley) в «Демоне Mенделя» подозревает, что происхождение сложности эукариот было чрезвычайно невероятным случаем, возможно, даже более невероятным, чем само происхождение жизни. Под влиянием Ридли я бьюсь об заклад, что большинство мысленных экспериментов перезапусков, которые начинаются с происхождения жизни, не приведут к эукариократии.
