Гуглим имена, которые нам встречаются. Алиса Меллон была светской львицей, дочерью Эндрю Меллона, но остальные имена ничего не дают, не считая каких-то юристов в сфере недвижимости из Уичито и рекламы из Уилмингтона, штат Северная Каролина. И ни одного упоминания Анны Хасуэлл.
Анну и очаровал, и напугал этот быстрый блестящий новый мир. Но перемена – такая штука, которая происходит незаметно. На протяжении трех дневников, что мы пролистываем, она все больше и больше привыкает к сверстникам и становится на них похожей. Она начинает говорить на сленге, как они, одеваться, как они, слушать ту же музыку, вести себя так же – впитывает все, как губка воду или, вернее, джин. Даже даты теперь записывает на американский манер.
Конец 1922 года и весь 1923 год – гламурный, туманный, полный алкоголя. Анастасия растворяется в кабаре города и становится Анной. Дневники начинают походить на отрывки, вырезанные из «Великого Гэтсби».
Но сколько бы вечеринок Анна ни посетила, куда бы ее ни приглашали, какие бы известные имена она ни называла, что-то мне подсказывало – вокруг не настоящие друзья, просто сообщники. Нет никакой близости. Я вспоминаю Кэти, десятки тысяч полуночных разговоров и незапланированных ночевок на протяжении нескольких лет, шутки, понятные только нам, сообщения «не спишь?» и просто время, когда мы вместе ничего не делали.
Почувствовав укол боли, я поднимаю телефон, чтобы проверить, нет ли от нее сообщений. Ничего. я все еще на нее злюсь, но начинаю беспокоиться, что на этом наше общение прекратится.
Не удивительно, что без настоящего близкого друга Анна, судя по дневникам, никому не раскрылась, по крайней мере в Нью-Йорке. Может, так менее больно – ничего не ожидать после стольких потерь, но ей наверняка было очень одиноко. Анна не могла никому довериться, кроме дневников. Понятно, почему она их так хранила.
