Ему жалко с нами расставаться. Я вижу, как он медлит разорвать буксир. Будто сейчас отцепит штангу и сразу почувствует одиночество.
— Как ты думаешь, — спрашивает он у Виктора — за ночь в гараже переберу цилиндр?
— Трудновато.
— Ладно, поезжайте.
Он вздыхает и отворачивается. Мы садимся в машины. И уходим. С каждым километром Володя от нас все дальше и дальше. Но что же делать? Надо ехать.
Раньше я не знал, откуда появилось выражение — радужное утро. А теперь могу и вам сказать: оно пришло с севера. Сам видел.
Из Куйдусуна тронулись затемно. Рассвет встретили в пути. Он рождался у нас на глазах. Небо над тайгой синее, зеленое, фиолетовое, красок как в радуге. Но все мягко приглушены, будто каждая из них не хочет показываться в полном блеске. На юге — там все резко, все броско. А здесь красота неизмеримо богаче, но она не кричит о себе. Только вот сопки буйно цветут алым. А леса на сопках от этого цвета теплые и весенние.
Весенними лесами спускаемся к Индигирке — знаменитой буйной реке Севера. Но сейчас она тиха и скромна. А придет пора, взломает лед и понесется с ревом к океану. Тогда берегись ее неукротимого горного норова.
Сразу за Индигиркой чудеса. На бесконечном белом лугу пасутся лошади с длинными косматыми гривами. Смотрим на них и забываем зиму. И кажется, что лошади пасутся в июле. Но почему же луга белые? Может, так много ромашек? Нет — это снег, холодный снег холодных якутских равнин.
Седьмая ночь застигает колонну у Верхоянского перевала. Внимание! Зажми нервы в кулак — и вперед! Справа пропасть, на дне которой еле видна речка, слева — рваная бурая скала. И. хочется чуть ли не щекой прижаться к этим холодным промерзшим камням, лишь бы на сантиметр, хоть на сантиметр подальше от пропасти, что чернеет у самых колес. В кабине — ни слова. Только скрипят тормоза. Думаешь: скоро ли, скоро ли все это останется позади?
Место, где трасса наиболее опасна и сложна, юмористы назвали Заячьей петлей. Может, оттого, что сердце здесь трясется как у зайца хвост. Два коротких и крутых, градусов по сто двадцать поворота, и сразу резкий спуск на узкий мост через ущелье. Некоторые его не проходили...
Мы прошли. Думал, что на сегодня гор хватит. Но скоро начался новый перевал. Десять километров шли три часа!
И хорошо и плохо, что шли уже ночью. Плохо, что впереди расплывается кромка дороги. А хорошо, что не видишь пропасти. С закрытыми глазами оно спокойней.
К концу ночи приходим в поселок дорожников Росомаха. Витя устал. Надо бы дотянуть до Томпорука. Но что это? На пути знак: проезд только через поселок. Витя недоуменно вертит головой:
— Ладно, давай спать. Утром разберемся. Наверное, что-нибудь случилось в горах.
Достаем хлеб, селедку и колбасу. Все мерзлое, все как лед. Мы рубим еду на куски топором и жуем, запивая горячим чаем; Это наш походный ужин. Ничего — жить можно.
Я втискиваюсь на свою верхнюю полку. Крыша в двух сантиметрах от носа. Тесновато, но зато тепло. Дизель дышит глубоко. Со стороны, наверное, странное зрелище. Спит машина у дороги, а кругом тишина и лес в снегу. А нам снится лето...
Утром во всем разобрались. В горах — полный порядок. Знак поставил один местный оригинал. Ему, оказывается, нужно срочно в Хандыгу. А машины через поселок не идут. Дорога-то в километре. А ждать на улице, надо согласиться, прохладно — мороз сегодня пятьдесят шесть. Вот и нарисовал, чтоб машины свернули к дому. Только забыл написать, в какое окошко постучаться.
Витя бросает доску в сугроб. И не знает — злиться или хохотать. Все-таки засмеялся:
— Такая шутка возможна только у нас на Севере.
Открыл дверцу, подышал:
— А знаешь, здесь, за перевалами, теплее. Вон смотри.
И правда, здесь как на «материке» — даже елки растут. На Колыме их не увидишь. А тут рядом с лиственницами они просто южанки.
Сопки тоже остались позади. Кругом настоящие горы. И дорога словно качели: вверх — вниз, вверх — вниз. А по бокам зеленые елки.
На Тополиный две дороги. Одна по реке — короче. Другая через перевал — длиннее. Нам выбирать. Но, как говорится, хрен редьки не слаще. На реке разлилась наледь в пять километров. Туда сунулись смельчаки до нас, поплавали и вернулись. У перевала свои прелести. Как сказал Саша Егоров:
— Ольчанский перевал — именно то место, где душа с богом разговаривает и в рай просится.
Нас такая перспектива явно не устраивает.
Подъезжаем к развилке, и как в сказке: налево пойдешь — в наледь попадешь. Направо — бог ждет поболтать насчет квартирки в раю. Общим голосованием решили — бога не беспокоить.
— С богом надо говорить чистыми. А тут, видишь, какой технический загар,— смеется Сашка и показывает свои грязные от солярки и факелов руки.