Изба срублена на совесть. Чувствуется умелая рука. Бревнышко к бревнышку, как близнецы-сестренки. Вдоль стен широкие лавки. Посмотришь на все это, и повеет на тебя такой милой стариной, будто ты не в двадцатом веке, а в петровские времена и идем мы сейчас не с бульдозерами в кузове, а пробираемся обозом с солониной в боярскую Москву. Интересно все-таки наше стремление: в старом видеть доброе. Отчего это? Может, потому, что будничные заботы приглушают иногда краски сегодняшних дней. И нам просто некогда отойти в сторону, как делают художники, и как бы издали взглянуть на собственную жизнь.
Мы присели на лавки и слушаем пургу за окном.
— Пора бы и остальным прийти, — говорит Виктор.
— Сейчас будут. Здесь недалеко. Найдут,— спокойно отвечает зимовщик.
Зовут его Василий. На вид ему лет двадцать пять, а повадки стариковские. Видно, давно живет один. Привык никуда не торопиться и не подгонять время. Я угадал.
— Летом с геологами золото ищу, шурфы бьем. А зимой сюда — шоферам чай грею,— смеется Василий.— Должность, конечно, для пенсионера, тихая. Да за лето так намотаешься — не дай бог никому. Вот и потянет на отдых. А потом и из тайги не хочется уходить. Вон у меня здесь какая дача.
— Дача ничего.
— Что значит ничего? Хорошая! — поправил Василий, потом сразу затих, прислушиваясь. — Ваши идут, слышь? Открой дверь, чтоб увидели.
И точно. Наши! Прямо на середину избы вваливается Петро. За ним Сашка и все остальные. Долго стряхивают снег, отдирают с ресниц льдинки.
— Вот, чертовка, разгулялась,— слышу басистый рокот Петра.
И уже Сашка — наш балагур:
— Братцы, а в этом санатории места еще имеются?
— Имеются, только жесткие, но плацкарт, — в тон ему отвечает кто-то из ребят.
— Тогда жить можно, — хлопает в ладоши Сашка.— Миша, а где чемодан товарища Бендера, который ты переделал в походный гастроном?
— А что ж ты не взял, когда уходил из машины?
— Так я же знал, что и ты есть захочешь.
— Эх, Сашка, баламут ты, хоть и мой друг.
— А коли друг, не ворчи и накрывай скатерть-самобранку. Да поскорей, есть хочется.
— Машины хорошо закрыли? — спрашивает Виктор.
— И медведь не откроет, — из дальнего угла отвечает Петр. И потом серьезным голосом: — Двигатели будем проверять каждый час. Первым пойдет Сашка — в общем, по очереди.
— Хорошо,— так же серьезно соглашается Сашка.
И уже не слышишь в этом коротком «хорошо» и отзвука шутки. Как быстро меняются ребята, как они строги, когда речь вдруг заходит о машинах, о дороге.
— Как ты думаешь, Петро, сколько нам здесь загорать?
— Кто знает. Как пурга, так и мы. Сейчас-то не сунешься.
— Это верно. В прошлом году, помню, под Улахом неделю сидели. Потом бульдозеры в снегу траншеи били. А в этом году пурги вроде и не было.
— Вот она сразу и отыграется за все потерянное времечко — вставляет Миша Козаков, самый молчаливый из нас.
И надо же такому случиться, именно за эти слова он потом и получил имя пророка. Действительно напророчил. И пурга отыгралась. День прошел. Два, три. А она все бушует и бушует. И не видно ей конца. Горючее все сожгли. Пришлось сливать из бульдозеров, что стоят в кузовах. Спасибо доброму человеку, который не отправил машины сухими. Знать, опытный таежник...