— Нет. Но сейчас хотят. Один Соломон чего стоит. Ты что, хочешь, чтобы я нашего царя за гроши отдал?
— Погодите, что же вы заворачиваете все обратно?
— Сколько труда, сколько знаний, а таланта, сколько таланта вложено! Ничего не ценят, что за люди? Ну ладно, только для тебя, на самом деле все это стоит гораздо дороже.
И он назвал сумму, многократно превосходившую ту, что я получила от него когда-то за миниатюрную сценку из Танаха под названием «Суд Соломона». Забракованную и неудачную.
Полихромная скульптурка Будды выточена из легчайшего дерева и покрыта матовым лаком, сваренным из натуральных смол. Статуэтка принадлежала подполковнику медицинской службы нейрохирургу Инне Ефимовне Хейфец, крупной властной блондинке армейской выправки, близкой подруге моей покойной матери. Инна Ефимовна решила удочерить меня после смерти моих родителей.
Помните ставшую хрестоматийной сцену из фильма «Сладкая жизнь» Феллини? Роскошная пышногрудая Анита Эксберг взмывает ввысь на крепких руках низкорослого лицедея, и он кружит ее над головой, массивную и легкую. Совершенно очевидно, что и без его участия актриса могла бы зависнуть в воздухе, распластав для равновесия руки, держась лишь на ошеломительной волне собственной дивной энергии.
Дорисуем портрет Инны Хейфец, упомянем о ее удивительной манере хохотать, запрокинув голову далеко назад, да так раскатисто, что стены дрожали, и заменим цвет крашеных волос Аниты Эксберг на натуральный русый Иннушки. Мое с ней знакомство предварил чей-то восторженный рассказ: Иннушка оперировала раненых без передышки, и иногда ей не удавалось выкроить минутку, чтобы выйти в туалет, — тогда она мочилась прямо под себя, стоя за операционным столом и продолжая работу.
Эта картина потрясла мое детское воображение: именно так должен выглядеть военный врач-герой.
Еще один примечательный эпизод, связанный с Инной Хейфец, обсуждался в моем присутствии. В 1948 году она, подполковник медслужбы положила на стол свой партбилет и попросила у властей разрешения репатриироваться в Израиль: «Я военный врач, я там нужна». «Мы помогаем молодому еврейскому государству, — гласил доброжелательный отказ, — но не живой силой».
Впервые я увидела ее, приехавшую погостить в Кишинев, одетой в узкую юбку цвета хаки и ладно подогнанный по фигуре армейский китель с погонами. Форма выглядела на ней элегантным костюмом. Я влюбленно не отходила от гостьи ни на шаг. Мы вышли вместе прогуляться, я крепко сжимала ее горячую руку. «У тебя очень холодные руки, девочка, — результат замедленного кровообращения. Немудрено, что ты так часто простуживаешься».
Мы повстречали старушку, тихо заговорившую с Иннушкой на идише, вкрадчиво, опасливо и забавно озираясь. Она все пятилась к обочине тротуара — подальше от чужих ушей и глаз. Инна ответила ей на немецком, вызывающе громко, держа голову выше обычного, не выходя из центра людского потока.
«Господи, шпионка, принявшая облик советского военного хирурга! Да нет же, наша советская разведчица, владеющая немецким и посвященная в тайны врага. Немецкая подлая наша доблестная разведчица!»
Какая досада, что человечество задолго до меня успело изобрести и расплодить двойных агентов!..
Язык, на котором заговорила Иннушка, не был немецким — это был идиш, звучавший несколько непривычно. Семья доктора Хейфеца, отца Инны, переселилась в южно-бессарабский городок Аккерман из Литвы. Военные четкие нотки, характерные для речи Инны, придали идишу сходство с немецким, знакомым мне только из военных фильмов тех лет.
Весть об аннексии Бессарабии Советским Союзом, или об освобождении Бессарабии от румыно-боярского ига в 1940 году (читатель выберет формулировку, соответствующую его политическим воззрениям) застала Иннушку, только что окончившую хирургическое отделение медицинского института, в Бухаресте. Бессарабским евреям не пришлось долго раздумывать, пакуя чемоданы, — путь на столь любимый ими Запад был невозможен: уже шла война. Рискуя оказаться отрезанными от родителей границей, многие поспешили вернуться в Кишинев. В свои неполные 24 года Инна очутилась на фронте. Она прошла всю войну и закончила ее главным нейрохирургом Манчжурского фронта.
Дальний Восток очаровал Инну Хейфец ландшафтом, образом жизни, искусством. Статуэтка Будды, другие скульптурки, посуда, разнообразные поделки, акварели, одежда, покрывала, привезенные оттуда, сопровождали ее затем всю жизнь. Дома она носила удивительно шедшее ей кимоно из натурального плотного шелка и с удовольствием демонстрировала желающим всю свою коллекцию кимоно, расписанных и сшитых вручную.
«Девочка, неужели ты не видишь как это великолепно? Что значит «да»? Как в семье художника могла вырасти дочь, столь глухая к красоте?!»
«Я не советую тебе заниматься искусством: генетические коды не включают талант. Надеюсь, тебе это известно».
«Прими от меня в подарок антологию английской поэзии — ты совершенно девственна в английской литературе, мне бы пришлось по душе, если бы ты потеряла эту, а не ту девственность, которую ты так торопишься потерять!»
