«Я — военный врач…» Все остальное стало фоном, только в этой фразе сконцентрировалась надежда. В 60-е годы уехать по вызову было невозможно — массовый выезд начался позднее. Инна Ефимовна готовилась к побегу. Каждый год она проводила свой отпуск в какой-нибудь социалистической стране и, довольная, возвращалась.
Однажды, бросив в чемодан кое-что из одежды, фотографии близких и любимую статуэтку Будды, благо та ничего не весила, все же остальное с легкостью оставив, дабы не вызвать подозрений властей, врач Хейфец уехала в составе туристической группы в Париж. Там она зашла в израильское посольство, и через несколько дней приземлилась в Лоде. По Кишиневу долго ходила байка о том, что в Париже Инна Ефимовна встретила известного израильского археолога, недавно овдовевшего, свою старинную девичью любовь, и он увез ее с собой в Хайфу. Это была неправда: мы вместе с Иннушкой разработали эту «дезу».
Возможно, именно таким ей и хотелось видеть свое будущее.
Стать израильским военным врачом ей не пришлось: не тот возраст, не та школа. Она работала в поликлинике врачом-геронтологом: занималась стариками (пригодилось знание идиша), что не так уж и плохо… но, конечно, было не то.
Через два года после приезда Инна Ефимовна Хейфец покончила с собой, перерезав себе вены.
Она завещала свое тело мединституту. Статуэтку Будды мне передал кто-то из общих знакомых.
Будда не перестает удивлять меня контрастом между превосходно уравновешенными визуально тяжелыми объемами и его реальной физической легкостью. Этот парадокс заставляет меня сомневаться в рукотворной природе японской трофейной статуэтки.
В Яффо, как и в Венеции, явственно ощутимо присутствие смерти. Знаменитый венецианский пейзаж подернут стеклянной пеленой тления. В Венеции смерть заявляет о себе сладковато-тошнотворным запахом гниения, вкрадчивым и неотвязным, проникающим под одежду, примешивающимся ко вкусу еды в дорогих ресторанах. В Яффо — вонью луж, сочной и бесстыжей, дерзкой и наглой, бесцеремонной, как ругательство, выплюнутое в лицо.
Я снова снимаю квартиру в Яффо.
Венеция умирает, как старая аристократка, окруженная внуками, говорящими шепотом. Яффо хочется сравнить с раненым животным, корчащимся в яростном желании выжить любой ценой. Взгляду предстает жестокая картина: конечности красавицы-газели схвачены самым дрянным гипсом по открытому перелому, в трещинах гипса сочится гной. Сухожилия и провода связаны в безобразно-тяжелые узлы: мертвые и живые в одной гирлянде. Кишечник и канализация продырявлены, залечены на скорую руку, покрыты язвами ржавчины изнутри и снаружи. Предплечья и балконы ампутированы топором, кое-где швы проходят по глазам и окнам, слепя их.
Гармоничное единство внешнего и внутреннего великолепия венецианских палаццо рождает соблазн продолжить любование, входя во дворцы, наглядевшись на них извне. Трущобы Яффо отталкивают снаружи, но вас ждет шок и немота восхищения перед сказочными интерьерами, которые могут раскрыться за обветшалыми фасадами.
Венецианская архитектура сохраняется бережными руками в ее первозданности: нигде пластмасса не заявляет о преимуществах своей практичности и дешевизны. Красота первична, удобство вторично. Яффские же окна вырваны с корнем, витражи заткнуты фанерой и досками. Замурованные проемы, рассеченные, заколоченные, заклеенные, залитые бетоном, забитые мусором.
Упрямая хищная необходимость приспособить дворец под нищенское жилье. Жизнь первична, эстетика… Впрочем, неуместность этого термина здесь граничит с неприличием.
Не на пользу архитектуре передел мира на более справедливый… Юридические, социальные, политические тупики образуют не поддающиеся прохождению лабиринты: турецкие «кушаны»[15] и английские сертификаты, церковные документы на владение недвижимостью; наследственные права бежавших арабов, представляемые опекунами, и израильские записи в «табу»[16] — питательная среда обитания нервных маклеров и адвокатов.
Какого же черта я снова поселяюсь в Яффо? Скребу и отмываю прекрасно сохранившийся изразцовый пол, на редкость богатый орнаментами, в многочисленных залах моего временного правления. По нему впору кататься в карете. Соскребаю старую, присохшую, как клей, краску на высоких створках оконных рам и распахиваю их. Внизу, под горой шевелящегося и кишащего кошками мусора, угадываются мусорные баки. Прямо передо мной — дерево в нежно-сиреневом цвету. На его ветках повисли старое одеяло, выброшенное когда-то с верхнего этажа или с крыши, мужской туфель, чье-то платье. Вся эта роскошь венецианского карнавала густо переплетена серпантином магнитофонной пленки, тихо шелестящей на ветру. Вдали я вижу кирху, чей-то со вкусом реставрируемый дом под черепичной крышей, минарет, асбестовый навес кустарной мастерской, мрачные задворки заброшенного жилища, еще дальше — по пустоте, перехватывающей дыхание, и по цвету неба угадывается море.
