Пан не торопясь слез с козел, бросил поводья и, говоря: «Стой! Сто-ой!», потрепал по спинам лошадей.
Потом осторожно приоткрыл дверцы.
— Пьян, — сказал он коротко, и женщина сразу перестала вопить.
— Выходи, сыночек, пойдем домой, это я... Ах, ты, свинья! — говорила она сконфуженно.
— Как ему выйти, когда он лежит, как колода, без памяти. Надо его внести.
— О, господи Иисусе! Пойду покличу кого... Этакой срам!
Но пан уже вытащил пьяного и нес его, обходя лужи.
— Откройте пошире, — хрипло сказал он перед дверью.
— Ну, где его положить?
Положили на кровать, на красную перину.
Петрек открыл на мгновение глаза — и пан отвел свои.
— Ну, что с ним делать? Пьет, как скотина.
— Пьет! Пьет! А что ему делать, как не пить? Не пил бы, так, может, что похуже бы делал! — заворчала вдруг мать Петрека с неожиданным возмущением.
Пан подумал, что люди правы: Патерчиха удивительно рьяно защищает и охраняет свою распадающуюся семью.
А она, словно угадав его мысли, простонала:
— Нет, уж этот меня доконает! Доконает!
И, потрогав сына, начала вдруг хлопотать над ним, раздевать, что-то с ним делать, трясти его. Бегала за чем-то, возвращалась, поднимала Петреку голову. Пан пытался успокоить женщину, метавшуюся в ужасе, и, сердито глядя на нее, твердил без конца:
— Ну, чего там? Что ему сделается? Проспится — и все! Что ему сделается? Пусть спит!
Но его большие бронзовые руки невольно пытались чем-то помочь — уминали пуховик в изголовье, пробовали разжать стиснутые зубы парня.
— Уж он, как и отец, пропадет! Уж ему теперь не встать!.. Кровь бы пустить... За овчаром послать... Или за ксендзом?.. — бормотала мать, вся дрожа.
— Господи боже, что такое он мог выпить? Может, попал на какую свадьбу? — бормотал некстати пан.
— Не все ли равно, где пил, не все ли равно... Что делать, матерь божья!.. За кем послать?
— Ладно, пошлю сейчас.
Петрек хрипел, как человек, которого душат. В углах рта что-то пенилось и клокотало. Увидев это, старый пан в страхе выбрался за низенькую дверь и побрел через двор по грязи и навозу, крича:
— Эй, есть тут кто? Есть кто? Сторож! Сторож!
Сильный порыв ветра, бушевавшего на дороге, заглушал и рассеивал крики.
Но пана уже услышали.
— Здесь! Иду! Иду! О-го-го! — ответил множеством голосов весенний грозовой мрак.
Забегали по живой изгороди дрожащие отражения светящихся окон. Скрипя дверьми, выходили с фонарями люди и вслушивались, недоумевая, что такое случилось среди ночи.
Семья Униславских славилась красотой, и Дионизий был ничуть не хуже других членов этой семьи. Высокий, даже выше брата Людвика, который был очень хорошего роста.
Серые глаза Дионизия глядели на мир ясно и ласково, брови, как ласточки, с пленительной смелостью разлетались в чистой высоте лба, лицо, несмотря на резкие черты, было очень красиво. Гладкие щеки круто спускались к подбородку. Приветливая улыбка открывала сверкающую белизну зубов. Как все Униславские, он не отпускал ни бороды, ни усов, всегда был гладко выбрит. Не носил и длинных волос, как крестьяне в Старой Деревне.
Говорили, что Дионизий собирается жениться, но он вдруг захворал. Пролежал долго, с год или больше.
Оконце той каморки, где лежал на своем мученическом ложе Дионизий, много раз темнело и светлело, промелькнули за ним все времена долгого года. За оконцем шла жизнь, с ее шумом, трудами, музыкой, свадьбами, горестями и утешениями, — а Дионизий все лежал. Когда наконец встал, он был похож на тень и наделен ношей не под силу — выросшим за время болезни горбом.
Тяжело было в первый раз показаться на люди с выгнутой спиной. Но пережит был этот горький день, а за ним потянулись другие.
Дионизий бродил по деревне, похожий на страшилище из детских сказок, на оборотня, преображенного какой-то нездешней силой.
Разумеется, он искал помощи и у знахарей, и у старого ксендза из Тыкадлова. Ксендз разными способами пытался выяснить, не дьявол ли виновник болезни Дионизия, но ничего такого не заметил. Потом он додумался, что это, может быть, чахотка. Велел Дионизию обложить себя салом и полежать так некоторое время. В сале завелись черви, а горб не отвалился.
Тогда, по просьбе Дионизия, отслужили святую мессу, а после мессы старый ксендз, позвав к себе Дионизия, посоветовал ему все предоставить воле божьей, так как болезнь эта — или кара, или испытание, после которого придет радость если не на этом, то на том свете.
Кара это была или испытание, не оставалось ничего больше, как молча нести бремя, не соваться к людям и жить в тяжелом одиночестве, на которое обрекла его злая судьба.
Так думал Дионизий и готов был уже пойти по миру, побираться вместе с тем нищим, что сидел всегда у ворот кладбища, или доживать где-нибудь потихоньку свои дни.
Но оказалось, что не так далеко от других людей отбросило его несчастье.
Пахарем он уже не мог быть — ему не под силу было пахать на волах. Но однажды, когда он, зевая, бродил по двору, проходивший мимо пан остановился и спросил:
— Ну, хорошо, а кто же будет за вас молоко возить? Станете так вот ходить и бездельничать, а Юзька будет мне молоко портить?
