Молоко возил всегда недавно умерший старик Униславский. Звали его также Дионизием, и на старости лет, когда он не мог уже работать в поле, он возил молоко в город. Так долго возил, что даже после его смерти, когда вместо него начал ездить парень Юзька, люди, завидев возвращавшуюся из города тележку, говорили:
— А вот уже Дионизий едет.
Теперь они смело могли говорить так, потому что молоко и в самом деле стал возить Дионизий.
— Вот теперь будете ездить вы, так можно и поручить купить что-нибудь, — радовались женщины. — А то у этого Юзьки голова — настоящее решето, все перезабудет!
Дионизию после болезни начали говорить «вы», словно он сразу состарился. Но ему это не было неприятно.
Когда он в первый раз вывел на заре из конюшни молодую кобылку, Пегашку, и запряг ее в повозку, он даже казался веселым. Вытащил из стога у конюшни горсть свежего сена, сочно благоухающего скошенными травами, и дал кобыле. Она хватала губами шарики увядшего клевера, пытаясь в то же время выплюнуть изо рта узду.
— Пока еще человек может что-нибудь делать и зарабатывать себе кусок хлеба, роптать не приходится! — сказал Дионизий вслух.
Но, говоря так, он не знал, что будет еще некоторое время роптать и метаться.
Совсем еще недавно он отрекался от всего, готов был под костелом с нищими сидеть. Мир перестал для него существовать, остались ему только бог да молитва. А теперь его вывели на дорогу, по которой ходят другие, простые и здоровые люди. Сначала он не хотел вступать на нее, не стремился воротиться к прежнему. С него было бы довольно убогого существования нищего.
Но, когда он снова оказался меж людей, на что он уже не надеялся, — ему и этого уже было недостаточно. Он начал злиться, ссориться со всеми.
В хлеву при доении, на тележке, по дороге в погреб и потом во дворе перед погребом, среди стука подойников, дребезжания бидонов и теплого журчания молока постоянно слышалась его воркотня и сердитые окрики.
— Тряпок не выстирывают, как следует, вот молоко и киснет! — жаловался он на девушек.
— Киснет, потому что мало на холоду его держите, — огрызались те иногда.
— Сколько его ни охлаждай, все равно скиснет, оттого что тряпки грязные-прегрязные!
И, если смолчат девушки, кричал еще громче:
— Банок тоже не моют как следует! Только с парнями пересмеиваться знают, а о работе не думают! Ни одна не догадается тряпку взять да корове соски обтереть, а потом молоко не отцедишь никак!
И, наконец, пускал последнюю, самую ядовитую стрелу:
— Вельможная пани девок распустила, ничего никогда им не скажет. А они и рады — носы задирают!
Однажды Дионизий так вот орал и вдруг умолк, заметив, что некоторые девушки потихоньку плачут от обиды.
Удивленный и тронутый, снова ощутивший какую-то сердечную связь с девушками, о которой уже забыл, — он притих на время.
Притаившееся раздражение скоро опять вырвалось наружу, но теперь уже направлено было не на девушек, а так — на весь свет вообще.
Ежедневно, в четыре часа утра, он являлся под окно пана за списком поручений в город и книжечкой, куда записывал выдачу молока.
Стук его нарушал глубокую тишину, и через некоторое время из глубины дома отзывался на этот стук глухой бас:
— Сейчас, сейчас!
Потом открывалась форточка, и Дионизий с паном начинали разговаривать, будя эхо.
Пан осматривался вокруг и спрашивал, какая сегодня будет погода.
Иногда в этот утренний час все было лучистое и розовое. Воздух, легкий и чистый, звенел птичьими голосами. Но Дионизий всегда предсказывал бурю, дождь или засуху не в пору. Он всегда ожидал дурного.
Иногда у него бывало искушение бросить все, засесть с нищими у костела и просить милостыню.
Но дни шли один за другим — и все дальше уводили его от этого намерения, что-то непонятное росло в его душе и боролось с его страданием. Стыдно ему становилось, что он, еще довольно красивый, здоровый и сильный, хотел уйти от жизни, сидеть в сторонке от нее и попрошайничать.
Это он-то, из-за которого еще плакали девушки, — а они не заплачут из-за того, кто им смешон и противен! Вначале ему уже ничего не было нужно от девушек, — ну, а после этих слез все изменилось.
Зашевелились в нем настойчиво какие-то смутные желания, он даже начинал подумывать о женитьбе. Но потом все это выбрасывал из головы и снова впадал в отчаяние. Все было поводом, даже то, что по ночам он не мог лечь на спину, как другие люди.
Но, когда он доходил уже до последних пределов горечи и муки, у этих пределов он находил еще какое-то утешение.
Солнце упорно сияло каждый день, в каком бы настроении ни был Дионизий. А если солнце не сияло, то по небу бродили облачка, и голубой воздух, то теплый и весь пронизанный птичьими голосами, то морозный, так ласково овевал спину Дионизия, не обращая внимания, прямая она или горбатая.
Может, и правда, что многое перестало для него существовать, но зато открылось ему другое, новое, и без слов утешало его.
