— Четыреста девяносто семь? — спросила она и, получив ответ: «Формуляр номер двадцать три», выяснила, что книга под номером четыреста девяносто семь была записана и вычеркнута. Читатель ее вернул, и книга должна стоять на месте.
Но, конечно, ее там не было. Наталия справилась по описи, какая именно книга пропала.
— Иден, «Маленький Янек», — прочитала она. И вдруг вспомнила, как когда-то, в жаркий день, лежа в траве под кустом малины, она читала эту книгу. На нее снова повеяло ароматом, красками и мелодией тех давным-давно минувших безмятежных дней.
И тот экземпляр «Маленького Янека» тоже пропал.
С усилием оторвавшись от этого воспоминания, Наталия назвала какой-то номер; за ним последовали другие.
Одна из книг была выдана год назад и до сих пор не возвращена. В формуляре рукой прежнего библиотекаря было написано: застрелился. Наталия посмотрела, какую книгу не вернули по такой страшной причине. Это была «Хозяин и собака» Томаса Манна.
С удивлением и грустью Наталия подумала, что примерно в то же время, когда этот несчастный взял книгу, она сама одолжила «Хозяина и собаку» у одной знакомой и читала, лежа в гамаке в прекрасном загородном саду у родных. Позже она дала книгу «на один день» кому-то из своих приятелей и только теперь вдруг вспомнила, что так и не потребовала ее обратно.
По мере того как проверка формуляров подвигалась вперед, гнев Наталии проходил совершенно, а молчаливая и словно ставшая еще меньше «библиотекарша» казалась ей теперь в высшей степени достойной сожаления.
Наталии ничего не стоило теперь объяснить себе вздохи и ответы панны Винчевской, даваемые тоненьким голоском, ее раскаяние и признание в ошибках.
«А мне только это и нужно, — думала Наталия. — Главное то, как она относится к злу. Самое зло здесь не так важно».
И она все больше жалела панну Винчевскую.
— И что значат все эти вещи, книги, — раздумывала она, — по сравнению с судьбой бедного человека. И что есть у этой бедняжки Винчевской? Собака и жалкая иллюзия, что она окружена мужчинами, молодыми мужчинами, которые нуждаются в ней. А если кто-нибудь из них, какой-нибудь там Михал, который не умеет подметать, или Цезарь, который не захотел сыграть что-нибудь хорошее, и протянет руку не за книгой, а к ней самой — боже милосердный, не будет ничего удивительного, если это утешение она предпочтет всем библиотекам мира. И наоборот, если эта бедняжка напрасно тоскует о том, без чего жизнь уже не жизнь...
Наталия хорошо, очень хорошо знала, как много значит в жизни такое утешение.
Ей захотелось сказать панне Винчевской что-нибудь такое, что обрадовало бы ее. Она хотела чуть ли не прощения просить за свою резкость, хотела умолять ее о капле сосредоточенности и доброй воли. Гнев Наталии смягчило в значительной степени и то, что она уже видела перед собой определенную работу; теперь она четко представляла, что здесь нужно наладить и изменить, что поручить сделать. Сердишься обычно, когда критикуешь. А когда человек сам берется за работу, он чувствует в себе необъятные силы, он не боится работать с самым плохим и самым глупым, надеясь, что всем поможет стать хорошими и умными.
Эту надежду и хотела выразить Наталия, когда они с панной Винчевской кончили работу. Она не знала только, как сказать ей об этом. Завязывая на шее платок, Наталия официально и холодно сказала:
— Я буду приходить сюда. Я уеду, когда мы все закончим, а вам задам работу на лето. Я не буду сообщать о том, что здесь застала. Но если к осени не будет полного порядка, вы не останетесь больше в читальне ни одного дня. А до этого времени вы будете иметь дело со мной. Не с представителем правления, а со мной лично. Со мной.
И Наталия внезапно покраснела от стыда, услышав, как высокомерно прозвучало это «со мной».
Она хотела уже выйти, но Регина Винчевская загородила ей дорогу.
— Вы не пожалуетесь на меня? — просила она, задыхаясь. — Не смейтесь надо мной... Вы уви... увидите, все будет хорошо. Я все сделаю. Все разыщу... Выкуплю.
При этом она металась, словно муха, которая приклеилась на липучку, но еще жужжит.
Наталия погрозила ей пальцем. Тогда панна Винчевская схватила эту угрожающую ей руку, потом другую и, прижимая к груди, начала с волнением целовать их. Грудь у нее была жесткая и плоская, как доска, и неестественно горячая. Наталия покраснела.
— Хватит, — сказала она и снова погрозила уже с порога.
Панна Винчевская вместе с собакой побежала за Наталией. Когда они проходили по сцене, солдат, разыгрывавший упражнения, встал и поклонился, а потом снова сел и, не переставая играть, обернулся и смотрел, как Наталия, библиотекарша и собака идут через зрительный зал.
Проводив Наталию до лестницы, панна Винчевская и собака вернулись домой.
Наталия пошла одна.
Улица была пустынна; по ней, видимо, вообще мало ходили — между булыжниками мостовой пробивалась трава. Не видя никого поблизости, Наталия начала что-то громко напевать. Она сделала рукой какой-то непонятный жест, подпрыгнула и даже пробежала несколько шагов, как девочка.
