Неподалеку от столика, на котором Октавия пишет свое письмо, бренчит на рояле Сабина. Пшемыский переворачивает ноты, пряча зевоту. Со стены, с портрета в золотой раме смотрит на своих дочерей синими, полными очарования глазами покойная Тереза Коцелл.
А Октавия хлопочет и суетится, старается из неблагоприятных фактов сделать благоприятные, хотя и неверные, выводы и собирает какие-то крохи, лишь бы накопить, наскрести и из самого дурного слепить что-нибудь доброе. Сомнительное добро, которому она радуется и к которому стремится с таким же рвением, с каким великие духом стремятся к своим остающимся в веках целям.
Что ведет ее, что придает ей силы? И чем являемся в мире мы, лишними или нужными, мы, эта извечная человеческая мелюзга, с нашим богом, затаенным в этих мелочах? С нашей правдой, сотканной из бесконечной лжи и самообманов?
Около четырех часов пополудни шум поезда заметно усилился, так как отзвук его отдавался эхом в холмах, подступавших сплошной полосой чуть ли не к самому железнодорожному полотну, и с другой стороны — в строениях Старого Порта, сбившихся кучей за забором из больших поперечных досок. Мачты, трубы, реи недвижно упирались здесь в низкое хмурое небо. В ненастной мгле синели мощные плечи рычагов. А иногда в заборе возникал просвет, и в нем появлялся черный корпус парохода, выраставший, казалось, прямо с суши. Воды не было видно. На верхней палубе одного из пароходов сушилось развешанное на веревке мужское белье, хотя ожидался дождь. Ветер надувал полосатые и белые штанины, распростерши их в воздухе почти горизонтально.
Зрелище это напомнило Октавии о том времени, когда она впервые узнала, что значит страдать, влюбившись вдруг, после пяти лет супружества, в собственного мужа, с которым повенчалась только потому, что ей хотелось выйти замуж. Зыгмунт Пшемыский был так испуган этой обрушившейся на него внезапной любовью, что готов был тут же разорвать священные для него узы условностей и разойтись с женой.
Было это на побережье Адриатического моря. Однажды шли они по берегу в порту, совсем вот как здесь. И там, на палубе парохода, тоже сушилось белье. «Посмотри, как смешно надуваются эти кальсоны», — сказал, смеясь, Зыгмунт. Это были первые за все время путешествия слова, сказанные без неприязни, без раздражения. Судьба заставила тогда Октавию отказаться от своих самых сокровенных мечтаний. Она решила, что в жизни у нее уже больше ничего не осталось.
Но это было не так. Запас иллюзий был у Октавии неисчерпаемый, и ей не раз еще приходилось разочаровываться в них. А недавно разрушилась ее последняя иллюзия. Ей всегда казалось, что ее дети, Антоний и Зофья, не могут без нее обойтись. В течение стольких лет по дому разносились их возгласы: «Мама! Мама!», требовавшие ее помощи — вначале пронзительным щебетом, потом — хныкающим баритоном или резвым альтом подростков. И вот эта единственная, еще звучавшая для Октавии песня любви умолкла, дети сделались в доме гостями. Теперь кто-то другой помогает им, или, быть может, они помогают кому-то.
Но разверзшаяся перед Октавией пустота вызвала в ней только новый прилив энергии.
— К чему расстраиваться, — думала она. — Ведь так естественно, что в этом доме я больше никому не нужна. Однако то, что я затеяла в Зеленой Пристани, может оказаться для них спасением. Море — вот где будущее моих детей. Большое счастье, что я это нашла, что не поддалась уговорам.
То, что нашла Октавия и от чего не дала себя отговорить, был дом у моря, которым вот уже год как они обзавелись и постройку которого Октавия считала делом своих рук.
