Муж спал, открыв свой рот с большими детскими губами и похрапывая. Она встала, прошла в ванную комнату, привела тело в порядок, приняла душ. Подколов свои красивые волосы, подвела кончики глаз, напомадила губы, выбрала платье на день: югославское, на бретельках, юбка колоколом с красными кругами и желтыми зигзагами. Прихватила мочки ушей круглыми янтарными клипсами, надела на правую кисть янтарный браслет, на левую — платиновые часики, колечко с белым янтарем, на шею — цепочку с золотым дельфином. Прыснула на шею духами «Мицуко», подаренными Корой Ландау на Новый год.
И пошла будить мужа.
Он спал по-прежнему, открыв рот и прижавшись к подушке. Слюна оставила след на наволочке.
— А кто-то разоспался... — она наклонилась и поцеловала его слегка седеющий висок.
Он зачмокал губами, тяжко вздохнул и приоткрыл глаза. Она снова поцеловала его.
— Маргоша... — пробормотал он и заворочался. — Который час?
— Двенадцатый.
— Встаю.
Вставал он всегда быстро, не мешкая. В черных, до колена трусах прошел в ванную. Долго «приводил перистальтику в порядок», шурша «Вечерней Москвой». Шумно умывшись, «капитально чистил жевательный аппарат» порошком «Бодрость», страдальчески отплевываясь белым. Затем брился и ни разу не порезался. Протерев очки замшевой тряпочкой, надел свою синюю полосатую пижаму и спустился вниз по лестнице.
Летом они завтракали всегда в саду.
Громко поздоровавшись с хлопочущей у плиты домработницей, он взял со стола в гостиной номер «Нового мира», заложенный письмом от матери на середине «Матрениного двора», сошел по крыльцу на усыпанную гравием дорожку, глубоко вдохнул и сощурился от солнца.
Было тепло, солнечно, безветренно и безоблачно. Тонкие стройные стволы корабельных сосен стояли часто, тянулись к кронам, отсвечивая бронзой. Три темные густые ели тесно срослись и непримиримо высились посередине соснового бора. Они были старше сосен. Сорока трещала в сумрачной еловой зелени. Из открытого окна своей комнаты высунулся вечный охранник — плотноватый и лысоватый капитан госбезопасности Олег, со служебной улыбкой поприветствовал хозяина. Тот ответно, как всегда громко, поздоровался. Его высокий, слегка дребезжащий голос раскатился по сосновому лесу, огороженному зеленым заплотом с бегущей поверху колючей проволокой.
— А кто-то уже спустился? — жена с черной иностранной пластинкой в руках стояла в широком окне веранды.
— Маргоша... — улыбнулся он ей.
— А погодка у нас по спецзаказу, — нараспев повторяла жена.
— Чудесная погода...
— А там у нас уже все-все накрыто, — протерев пластинку, она наклонилась, поставила, щелкнула проигрывателем.
И запел Ив Монтан.
Сорока сразу притихла. С «Новым миром» под мышкой он пошел к яблоням, сутуло косясь по сторонам, шаркая шлепанцами по гравию, усыпанному сосновыми иглами. Под яблонями стоял круглый стол, накрытый скатертью и сервированный для завтрака. Он сел на свое место, открыл журнал, стал читать. Очнулся, когда сидящая напротив жена стала наливать ему кофе:
— Решил снова перечитать? Не доспорили с Барминым?
— Так... просто вспомнить... — пробормотал он, не отрываясь от журнала. — Язык у него, конечно, не совсем обычный... какой-то... не знаю...
— Ты ничего не сказал о моем платье.
Он закрыл журнал, посмотрел на жену внимательно, склонив голову набок:
— Чудесно. Очень красиво.
— Это для тебя.
— Спасибо, родная.
Она добавила ему в кофе сливок и положила два кусочка сахара:
— Будешь творог?
— Непременно.
— С вареньем или с медом?
— С медом.
Она положила ему творога на тарелку, полила медом.
— Я не спросила, что мама пишет?
— Все в порядке, но почки беспокоят, — он склонился к тарелке и стал быстро есть творог.
— Совершенно не понимаю, почему она не хочет хотя бы летом пожить с нами...
— Маргоша, это старый разговор... — он громко причмокивал большими губами, — ...стоит ли снова заводить?
— Сложный характер, — она отпила кофе.
— Да. Сложный характер. Но тебя она очень любит. — Жуя, он вынул из журнала письмо, протянул. — Хочешь, прочти.
— Потом, милый.
— Как хочешь... — он сунул письмо в карман пижамы и вдруг перестал жевать, замер с полной творога ложкой, заглянул в карман. — Ага...
— Что такое? — она подняла густые, как и волосы, брови.
Он усмехнулся, оттопырив нижнюю губу, вымазанную в твороге, склонив голову набок, вынул из кармана брикетик, завернутый в фольгу:
— А я-то думаю — что мне так карман тянет?
И он положил брикетик на стол.
— Господи! — усмехнулась она. — Ты его все время таскал?
— Выходит, что так! — засмеялся он, обнажая большие зубы.
Это был плавленый сырок, привезенный в пятницу Барминым. В Москве открыли большой цех молочных продуктов, изготовляемых и пакуемых по новым технологиям. Бармина и Несмеянова пригласили на открытие. Цех был полностью автоматизированным. И лихо производил и паковал молочные продукты. Бармин привез им молоко в треугольном бумажном пакете, сметану в пластиковом стаканчике, творожную массу в целлофане и два плавленых сырка. Бармин смеялся:
— Теперь в СССР есть треугольное молоко!
Они съели один сырок. Вкус его большого впечатления на них не произвел.
