На пятый день я увидел, как мужчины, запихнув шесты и реквизит в цирковые фургоны, стали запрягать лошадей. Конечно, надо было спросить, куда они направляются, но что толку от их ответа? Купить билет на будущие представления было не на что, а предложить отправиться с ними в путь - у меня недоставало ни способностей, ни смелости. Я и вправду не обнаруживал в себе ни капли комедиантской крови, ни следа эквилибристского таланта. И потому лишь занял привычное место на груде глины и стал ждать, не выглянет ли она случайно в окошко. Я решился бы помахать ей или даже послать воздушный поцелуй. Но фургоны отъехали, и я так и не увидел ее.
Я долго думал о девушке.
О чем она мечтает, размышлял я, когда готовится к своему коронному номеру на шесте? О прочной сетке под собою? О шесте столь низком, что с него можно было бы без доли риска спрыгнуть в минуту головокружения, грозящего смертью? Или о том, чтобы иметь крылья?
Но кого будоражила бы акробатика на пустяковом шесте или кого занимала бы эквилибристика с крыльями? Мечтай она о крыльях, это значило бы, что она мечтает лишь о своей гибели. Вот так, стало быть, я воспринимал взаимосвязь высоты и головокружения, наслаждения и гибели, взлета и падения.
С Отой мы учились в гимназии с третьего класса. После ее окончания Ота пошел в инженерный вуз, я - на философский факультет, и наши пути разошлись. Но в гимназии мы дружили, а в последних классах и вовсе сидели за одной партой. Наши характеры и способности удачно дополняли друг друга. Я был скорее тугодумом и ломал голову над вопросами потусторонней жизни и существования Бога, а также, разумеется, над лучшим устроением мира сего. Ота ничем подобным себя не обременял. Он был убежден, что человек однажды вычислит все, а значит, и то, как мир сей возник и каким ему быть, чтобы жилось в нем как можно лучше уже сейчас. Он давал мне править свои сочинения и списывал контрольные по латыни, а я у него - задачки по физике и письменные по природоведению.
На свою дачу он звал меня не раз и не два, но я никак не решался воспользоваться его приглашением. И в этом году он прислал мне оттуда письмецо, в котором опять просил приехать. Под его подписью незнакомым почерком было выведено: "Обязательно приезжайте, с нетерпением жду Вас, Дана".
Как могла ждать меня та, с которой мы ни разу в жизни не виделись?
Я прислонил велосипед к срубу колодца. Как странно, что я вдруг здесь: перед чужим домом, в неведомой местности. Я всегда боялся быть кому-то в тягость. А Ота, ко всему прочему, здесь со своей девушкой.
Почему они пригласили меня?
Я потянул за шнур, на другом его конце что-то звякнуло. Я мысленно пожелал себе, чтобы их не было дома и я смог бы поскорее убраться восвояси.
Мне открыла худая черноволосая девушка с темными глазами и не по-летнему бледным лицом. На лице выразительно торчал большой нос вещуньи. Минуту она смотрела на меня с изумлением, потом улыбнулась: да, она уже знает меня, узнала по фотографиям и рассказам Оты. Да и с утра ее не покидало чувство, что я приеду именно сегодня.
Как она могла чувствовать, что приедет тот, кого она ни разу в жизни не видела?
С Отой мы пошли прогуляться вдоль берега, а его подруга обещала тем временем приготовить нам что-нибудь поесть.
Дорогой он рассказывал о ней. Она только что кончила школу, моложе нас, но, по сути, наоборот, старше; рядом с ней он чувствует себя необразованным, неинтересным и незрелым, возможно, это потому, что она пережила в жизни много страшного, а возможно, потому, что в ней есть нечто, чему трудно найти название. Ну, что-то провидческое. К тому же, добавил он, мне небезынтересно будет узнать, что она пишет стихи. На редкость своеобразные! Я ведь наверняка помню, как он относился ко всякому стихотворству, но ее стихи, если откровенно, ему кажутся прелюбопытными.
Что же такого страшного она пережила, спросил я.
В войну казнили ее родителей, и она сама была смертельно больна. Нет, это уже не во время войны, а сейчас, недавно. Менингит, поэтому она так бледна, ей запрещено солнце. А стихи, может, она и даст мне почитать, если я попрошу. Ему интересно мое мнение.
Когда мы вернулись, она стояла у плитки и жарила картофельные оладьи. Столик был уже отлично накрыт: приборы, тарелки, салфетки и рюмки.
Мы сели, она подавала нам. Щеки ее разрумянились, и всякий раз, когда она проходила мимо, меня точно обдавало жаром, исходившим от нее.
Мы расхваливали ужин, она улыбалась нам, причем, когда она смотрела на Оту, ее улыбка становилась какой-то другой: более просветленной и словно источавший поцелуи.
