Я повел ее по улице, обрамленной виллами. Смеркалось, наступал безоблачный сентябрьский вечер, сады благоухали листвой и отцветающими розами.
Здесь, в Праге, она живет у дальней родственницы. А воспитывала ее бабушка. Бабушка опекала ее, когда родителей увезли, опекала как нельзя лучше. Но прошлым летом бабушка умерла. Вскоре после этого она заболела менингитом, и казалось, вот-вот отправится вслед за своими родными, но пока не суждено было тому случиться. Все это время Ота вел себя потрясающе. Когда ей чуть полегчало, он сидел возле нее в саду и читал вслух - ей самой читать запретили. А могли бы - запретили бы и думать, ведь от мыслей ей бывает больно, они все время убегают туда, в ту сторону, где все ее близкие. Туда, на поворот, на край, к мгновению, когда все рухнуло. Она думает о той минуте, когда их, молодых и здоровых, вызвали поименно и повели по коридору в помещение, где, говорят, ничего не было, только кафель и еще машина для...
Ее голос задрожал. Больше она говорить об этом не будет. От Оты она знает, что я тоже там был. Что пережил нечто подобное. Ей хочется спросить меня об этом, но она боится сделать мне больно, наверное, страшно вспоминать то время, лучше забыть обо всем, глупо с ее стороны постоянно возвращаться к прошлому.
Я сказал, что не стараюсь ни вспоминать, ни забывать прошлое, но думаю, даже самые страшные воспоминания, если человек сумеет преодолеть их, в конце концов могут превратиться в свою противоположность.
А если человеку не суждено пережить их?
Я не понял ее вопроса.
Не отмечены ли навсегда души тех, там, страшным воспоминанием?
Я ужаснулся. Такой вопрос мне никогда не приходил в голову. А ведь я и сам часто размышлял о существовании человеческой души, да и сколько моих родных и друзей погибло подобным образом: они стояли - как это она говорила? - на повороте, на краю, с которого рухнули, но куда, собственно?
Я сказал, смерть все-таки всегда падение и всегда совершает насилие над телом того, кто умирает. Веря в бессмертие души, мы тем самым верим в ее способность уйти от страдания, от падения собственного тела.
Я верю в бессмертие? Она хотела бы знать: после всего, что я пережил, можно ли еще верить?
Я пожал плечами, не решаясь ответить, что верить нельзя.
А люди там, больше она об этом не скажет ни слова, верили, способны были еще верить?
Я ответил, некоторые верили - если вообще можно о ком-то знать нечто подобное. Вспоминаю, как в праздник Кущей достали хвою и на дворе казармы поставили шалаш. Помню также полутемный чердак, где собрались мужчины для молитвы, их собралось там столько, что мне казалось, я задохнусь в этой толпе. Но у меня там был товарищ, моего же возраста, его уже нет в живых, мы с ним часто говорили об этом, он утверждал, что человек во власти Всевышнего и что все совершается по воле Его и установлению, а значит, имеет свой смысл, только люди часто не понимают Его и потому ропщут, укоризненно спрашивают, а то и вовсе бунтуют, так вот он, мой товарищ, наверняка верил, верил даже в ту минуту, когда стоял, как она говорит, на повороте.
Она сказала, что благодарит меня.
Я проводил ее до самого парка, рядом с которым она жила (это в нескольких кварталах от дома Оты). Уже загорались фонари, опускался вечерний туман.
Не сержусь ли я на нее, что она так задержала меня? Она ведь только хотела спросить, что я делаю, что пишу, и еще рассказать об одной книжке Дос Пассоса, она как раз дочитала ее, книга ей понравилась, показалась интересно написанной, но она уж и вправду не будет меня больше задерживать, только чтоб я на нее не сердился. А эту книжку она, возможно, как-нибудь занесет или пришлет с Отой.
Уже засыпая и в который раз вспоминая этот нежданный визит, я вдруг сообразил, что дом, в котором живу, и вовсе не стоит на пути между ее домом и домом Отиным.
Примерно неделей позже я увидел ее из окна, она ходила взад-вперед по противоположному тротуару. Я выбежал к ней. Она улыбнулась, покраснела. Ее волосы падали блестящими черными локонами - с ними явно только что повозился парикмахер.
Она принесла мне книгу Дос Пассоса, но боялась помешать. Может, я писал что-то?
Она протянула мне книжку.
Мы опять шли улочкой вилл. Я поинтересовался ее здоровьем.
