Возможно. Песни в их кругу были приняты хорошие, про дальние дороги, расставания, тоску и ожидания встреч — Сережа хорошо играл и пел, голос у него негромкий, на глубокий, чуть хрипловатый. Что же он особенно любил? Ах да, вот это: "Мама, мама! Просто я дежурю, я дежурю — по апрелю…" Как это можно дежурить по апрелю? Дежурить можно по станции, по министерству, но по апрелю — это как?
— В этом он был мастер, — усмехнулась Вероника, поглядывая на гадалку, которая, подавшись к свече, поводила над жидким огоньком ладонями. — И в газете своей все первоапрельские шутки придумывал. То статью напечатал о том, что рухнула Пизанская башня — и фотографию развалин туда же тиснул. То сочинил, что "Титаник" подняли со дна, отремонтировали и пустили в плаванье. Еще что-то… Ах да, написал как-то, что на Тишинском рынке пиво продают по старым ценам, по тридцать семь копеек за бутылку — скандал вышел страшный, народ чуть в щепки этот несчастный рынок не разнес: где, мать вашу, наше пиво?
— А было ли хорошее? — гадалка, окунув пальцы в баночку с каким-то порошком, посыпала щепотку на огонь, свеча отплюнулась мелкими, пушистыми искорками. — Между вами — было.
Вопрос… Наверное — да. И наверное, именно в том, что все у него происходит с бухты-барахты. То прибежит вечером — шевелюра дыбом, глаза горят: "Айда завтра в горы! На лыжах кататься! Да черт с ними, с планами! С заказом билетов черт! Улетим как-нибудь! — и — бах! — на колени. — Ну милая, я тебя умоляю!" Все отпуска — так. То в горы, то на море, то куда-то за Полярный круг, на Северный Урал… Но, положа руку на сердце, в этих внезапных и нелепых побегах от домашнего уюта была своя прелесть.
— А не ты ли, моя хорошая, виновата?
— Кто знает, — пожала она плечами. — Возможно. Просто однажды сказала ему: все, Сережа, я устала от такой жизни. Он не хотел уходить. Потом все-таки ушел. Он в общем-то человек тонкий, понимал, чувствовал мое настроение… — она помолчала, потом резко поднялась с пола, тряхнула головой: — Ну все, хватит с меня этого бреда. Я пошла, — на пороге обернулась, прищурилась: — И знаешь что… Не называй меня так — моя хорошая. Я не хорошая. Я вздорная и глупая баба, дошло?
— Эй! — донесся до прихожей тихий голос гадалки. — Ты губы-то подкрась. Волосы поправь. Тебя ведь дома, как обещано, твой суженый ждет.
— Ой, ну прекрати ты нести ахинею! — и вышла, громко хлопнув дверью.
Но едва шагнув за порог, остановилась как вкопанная, принюхалась — потревожил какой-то новый, выпадавший из традиционной обоймы привычных домашних запахов, аромат — терпкий, отчетливый, жесткий. Так пахнет мужской одеколон. Чувствуя, как дыхание вдруг перебилось и ноги сделались ватными, заставила себя пройти по коридору. Налево — кухня, дверь распахнута, на табуретке у стола сидит, закинув ногу на ногу, Сережа: старые джинсы, вылинявшая полосатая майка, шлепанцы — его вечная домашняя одежда, которую она полтора года назад упрятала подальше в шкаф с глаз долой.
— Привет! — как ни в чем ни бывало, широко улыбнулся он. — Вот здорово, что ты пришла, — он облизнулся, почмокал губками. — Кстати, а что у нас сегодня на ужин? Жрать охота, сил нет.
— Этого не может быть… — ошарашено прошептала она.
— Ты о чем это? — удивленно моргнул он, приоткрыв рот — он слишком картинно сыграл эту сценку, и она начала догадываться; и окончательно догадалась, когда он, обняв ее за плечи, повел в гостиную, толкнул дверь, открывая ее взгляду торжественно накрытый стол с массой всякий вкусностей, шампанским. — Как это мило! — расхохотался он, приветствуя гостей. — Какая трогательная неожиданность!
Средних лет мужчину она прекрасно знала — Кондаков, редактор этой дурацкой газетки, в которой работал Сережа, девочку — нет. Хотя… Эти роскошные черные волосы. Этот соблазнительный пунцовый рот. Этот лукавый цыганский блеск темных глаз. Колдунья? Ну, разумеется она, только теперь выглядит не столько живописно и напоминает секретаршу.
С минуту Вероника стояла на пороге, прикидывая в уме сюжет очередного Сережиного розыгрыша: тиснули, значит в своей газетке рекламку, подсунули ей в ящик, а дальше — дело техники, господи, и как это она купилась, ведь сто лет знает эту нескучную шатию-братию… Ну-ну. Решительно шагнула к столу, всплеснула руками:
— Кондаков, милый! Сто лет не виделись! Ну, чего сидишь, давай, пуляй шампанское в потолок. М-да, шампанское и сухое вино, — и нахмурилась. — А чего, водки что ли нет? — а потом украдкой наблюдала, как вытягивается лицо Кондакова.
— Так ты, насколько я тебя знаю… — недоуменно протянул Кондаков. — Вроде не по этому делу.
— Вот еще! — кокетливо дернула она плечиком. — С чего это ты взял? — и махнула рукой: — А, ладно, обойдемся шампанским и вашим молдавским сушняком. Ну, накатывай! — и под пенистое игристое так здорово было сидеть, слушать их покаянные речи о том, как они заморочили ее, как Лиза (она в самом деле оказалась секретаршей) разыгрывала в своей квартирке роль колдуньи… Пили, дурачились, хохотали, а потом, проводив гостей, долго стояли с Сережей в прихожей, и она наконец тихо спросила:
