Нил еще до драки в ресторане искренне верил зеркалу, слушая, как он считал, «обоснованные объяснения своих поступков». Но теперь юноша разочаровался в нем. Он вспомнил монаха, его зеркало и стал извлекать из задворков памяти назидательные слова инока.
– Врешь ты, зеркало, – выхватив его из кармана мятого пиджака, сказал Нил.
Вдруг отраженное в зеркале лицо юноши потемнело. Вместо него появилась такая мохнатая и уродливая физиономия, что морда свиньи по сравнению с ней – милое личико. Руки Нила онемели от страха, он выпустил зеркало, которое упало в нечистую лужицу. Вдруг раздался отвратительный смех. Нил увидел, как из грязи вырвалась большая тень и унеслась в сторону базара. Он, крестясь и произнося молитву «Отче наш», со всех ног бросился бежать домой. Юноша еле попал ключом в замочную скважину, открыл дверь. В комнате он упал на колени перед иконой Спасителя и стал молиться, просить о помощи. Вдруг комната залилась ярким светом, и Нилу предстал, повергнув его в оцепенение, знакомый инок.
– Благо, – сказал он, – что ты, Нил, сам все осознал.
Понимая, что это не сон и перед ним истинный посланник Бога, юноша, сгорая от стыда, робко спросил:
– Как, как мне быть, что мне делать, чтобы хотя бы приблизиться к праведности, обрести крохотные ростки спасительных добродетелей?
– Начни из храма. Исповедай все свои грехи и причастись. После этого старайся хранить чистоту души. Посещай церковь, молись и помни, что все добродетели связаны между собой. Нельзя любить, не имея смирения, нельзя быть смиренным, не имея любви…
– Спасибо, – искренно шептал Нил.
– Помни, – продолжал инок, – что Царство Божье силою берется. Живи по-православному, исполняй волю Божью, как твоя молитвенница бабушка.
Инок исчез, а Нил все благодарил его, не поднимаясь с колен. Тут раздался тихий стук в дверь. Юноша спохватился и насторожено открыл ее. Порог переступила бабушка Вера. Она пристально посмотрела на внука и на разбросанные, словно после обыска, вещи. Но только улыбнулась и ласково сказала:
– Слава Богу, к тебе доковыляла, мой миленький.
– Бабушка… – Нил, будто сто лет не видел родного и дорогого ему человека, обнял ее и поцеловал в испещренное морщинами лицо. – Я живу плохо, потому что тебя не послушал. Мне стыдно, – он попятился и повернулся к большому зеркалу. – Ты только посмотри на меня – грязный, опущенный… настоящий бомж… А в квартире какой кавардак… Подобное творится у меня и внутри, – внук приложил руку к груди… – Это я вижу без всякого зеркала.
Он ждал, что наконец-то бабушка, все увидев и услышав, начнет его ругать, вразумлять… А старушка в ответ погладила, а точнее, пригладила торчащие во все стороны, как рога у морской мины, локоны волос на голове юноши и душевно молвила:
– Я очень рада за тебя, Нил. То, что ты увидел грязь, греховную грязь в своем сердце – хорошо, это – начало жизни по-Божьему. Молодец! А внешний вид и квартиру привести в порядок недолго…
– Да, да, бабушка, я сейчас… две минуты, и мы попьем чайку. Ты мне, родная, подробно расскажешь о храме. Мне туда очень нужно…
Внук быстро ушел в ванную комнату, а старушка, перекрестившись, украдкой утерла слезу и прошептала:
– Теперь и умирать не страшно. Все-таки он пришел к Тебе, Господи… Теперь он с Твоей помощью обогатится добродетелями и обязательно придет к святости…
Порча
Настя церковной жизни не знала, хотя почти рядом с ее деревней в поселке был храм и соседка Надежда часто, отправляясь на богослужения, звала ее с собой. Мать с младенчества воспитывала Настю в крайне суеверной атмосфере. Вся греховная мерзость, вобравшая в себя веру в так называемые магию, астрологию, порчу, сглаз, проклятия, заговоры, приметы… адской умопомрачительной тенью лежала на семье. Ее неписанным правилом являлось утверждение, что будущее человека предопределено.
И смерть матери Настя приняла как судьбу, от которой не уйдешь. Когда к ней, прожившей лишь четверть века, попросился в женихи интеллигентно одетый тридцатипятилетний горожанин Борис, то она по той же причине, долго не раздумывая, дала согласие. Да и «непогрешимые» для нее знаки зодиака давали «добро». Хотя соседка слезно отговаривала и предупреждала, что этого прохвоста знает. Он – сын ее знакомых, которые с ним, пьяницей и вором, настрадались. Она советовала хотя бы заключить брак в ЗАГСе, но Настя решила, что раз сказал жених, что штамп в паспорте – лишнее, значит так должно быть.
И вот семейная, а точнее, совместная жизнь началась. На заре, которая зажигала новый чудесный день, Настя собралась на ферму, где работала, а Борис остался дома. Он предупредил, что для него, выходца из городского сословия, последовать за женой к навозу – ниже достоинства. Мол, пока осмотрится, а там будет видно. Муж, не откладывая, «осмотрелся» и стало видно, но не ему, а всей деревне, когда двое собутыльников под вечер волокли пьяного в стельку Бориса домой.
– Я же тебе говорила, – сказала плачущей у дома Насте соседка.
– Да что ты понимаешь, – защитила она мужа. – Его злые люди сглазили.
