Я целиком согласен с мнением моего приятеля. Охотник без собаки – одна серость. И каждый нормальный охотник стремится заиметь себе четвероногого помощника, и если не имеет его, то только по ряду объективных причин, среди которых женщина – опять женщина! – занимает первостепенное положение. Она прямо выходит из себя, когда большое, лохматое, четвероногое существо вторгается в ее владения. Какую-то паршивую малявку, чуть больше рукавицы, от которой кроме визга и обгрызанных тапочек ничего не дождешься, она готова на руках носить, а вот для благородного охотничьего пса, а квартире места не находится! Дед Пичка по этому поводу как-то заметил, – что охотничья собака и женщина – друзья мужчины. И именно поэтому, ревнуя к нему, они терпеть не могут друг друга. Когда мне будет семьдесят, я, возможно, тоже стану ярым проповедником этой теории, но стать ее последователем в сорок – значит обречь себя на вечное одиночество…
Один мой приятель мечтал купить взамен одностволки – двустволку. Причем, не какую-нибудь, а именно двадцатого калибра. Одностволка была старенькой, оставшейся еще от холостяцкой жизни и, как говорится, отслужившей свое. Приятель собирался повесить ее на ковер как реликвию. Жена приятеля, женщина в общем-то положительная, смотрела на увлечение мужа сквозь пальцы, но как только зашел разговор о новом ружье – стала дыбом. Уж как мы ни уговаривали ее! Наконец, додумались взять ее с собой на охоту, чтоб она на месте, так сказать, в полевых условиях смогла оценить все прелести нашего увлечения. И что вы думаете? Приятель так и остался с одностволкой, а новенькую двадцатку она купила себе. И стали мы охотиться втроем! Я как-нибудь еще расскажу об этой жуткой истории.
Случай этот в охотничьей практике довольно редкий, но свидетельствует о том, что в век эмансипации женщины уже пытаются освоить даже ту область деятельности человека, где мы, мужчины, чувствовали себя единоличными лидерами. Но я думаю, что довести это дело до конца им не удастся. Не та сфера, голос крови не тот…
Женщины пускай сидят дома. Они для того и созданы; чтобы печь пироги и встречать нас потом, уставших и заляпанных грязью, ласковыми словами: – Где тебя черти носили?! В такую погоду все нормальные люди дома сидят!
Мы не обидимся. Мы знаем, что говоря так, они лишь беспокоятся о нашем здоровье.
День выдался какой-то неустроенный, бесхребетно-осклизлый, как земляной червь. Вроде бы мир оставался таким же обыденным, как вчера, но сегодня и солнце жгло, точно сквозь пленку – мертвяще, и листва на деревьях – еще зеленая – казалась жестяной, не живой, и даже привычный гомон людской на улице слышался как бы из-под пола – потусторонне.
Старуха возилась на кухне, гремела чем-то, бубнила непонятное. В открытую дверь с огорода запах земли перекопанной – сладкий, щемящий и еще ботвы картофельной – кисловатый, неуловимый. Пора бы уже сгрести мусор с гряд да поджечь, чтоб поплыл дымок терпкий, волнующий – не хочется. Руки не лежат.
– Тягостно чего-то… На охоту податься, что ли?
И засобирался. А старуха – откуда только слова берутся! – понесла:
– Когда она тока надоест! Это ж надо – ноги бить! А делов сколь… Совсем рехнулся! Хучь нижнее смени, а то загнешься где – срамота ж одна!
– И только когда он уже подходил к калитке, смилостивилась:
Ты это… Может, уточку стрельнешь или чего… Лапшичкой разговеемся, – и махнула. Вернувшись в дом, несуетно вымыла две тарелки – всей-то посуды! – отыскала в узлах старые дедовы носки, стала разглядывать на свет. «Эт же, старый черт, – думала незлобиво, – за одну зиму носки ухайдокал. А носки ж новые, тока в прошлом году вязаные. И уселась ближе к свету распускать да сматывать в клубок обветшалую пряжу: авось снова на носки наберется…
А старик же вышел в поле, по-осеннему рыжее, в грязных промоинах давнего полива. Обеспокоенно чвикая, сорвался бекас, но – далеко. На мелководье оставила следы птичья мелюзга. Но нигде среди свежих следов не встретился тот, который искал: перепончатый, утиный… Куда податься? «Сапоги дорогу знают. Лишь бы ноги волокли…» И побрел, куда глаза глядят.
…За клеверником, рядом с дорогой, натекла еще одна лужица. По краю те же отметины: перепелиные, бекасиные, чибисы кормились… Трясогузка протянула рваную цепочку. Да прогонная отара отпечатала на сыром многочисленные копытца. Хотел перебраться на другую сторону – увяз по голенища. Выбрался на сухое, полез в арык – обмывать… Неподалеку остановилась легковушка с будкой: видать, начальство. Тот, который за рулем, – молодой, но ухоженный, взгляд строгий, окликнул сердито: – А вы почему здесь?! Чем занимаетесь?! В душе дрогнуло: в чем провинился, господи? С послушной робостью хотел было извиниться, что и день выдался какой-то не этакий, и старуха… Да вдруг подумал: «А что ты мне сделаешь? Да ничего уже не сделаешь, потому как не боюсь я тебя».
– Рыбу ловлю, – ответил хмуро. И пошел прочь – ну их…
А вслед, чтоб показать начальственность, грозились: – Шляются тут!.. Все истребили к чертям! Ружья нужно отбирать, ружья!
