Примерно посредине седьмой тетради он нашёл у себя в спальне носовой платок своего лучшего друга. Платок Таранов незаметно выбросил, но аккуратно записал в тетради имена жены и друга. Жена, впрочем, вскоре от него ушла, он остался один в пустой и тёмной квартире. Но зато больше никто не мешал ему записывать в тетрадях имена плохих людей.
Когда начался экономический кризис, Таранова уволили в связи с сокращением штатов. О чём ему и сообщили всё с той же милой улыбочкой, которую он так ненавидел в людях.
В особой тетради, с красной обложкой, Таранов в тот день записал: «Люди чем-то похожи на собак. Норовят укусить и облаять».
Через несколько лет, которые он провёл в пристальном наблюдении за людьми и кропотливом ведении записей, Таранов умер. Когда его тетради нашли, оказалось, что в них занесены имена всех жителей города старше восемнадцати лет. Последней строчкой в последней тетради стояло имя самого покойного. Все решили, что Таранов зачем-то проводил перепись населения.
— А что значат цифры?
— Ну, посмотрите, больше всего цифр рядом с именами главных благодетелей и самых достойных людей нашего города. Несомненно, этот человек так зашифровывал их добрые дела и поступки. Как, вы говорите, его звали?
Тетради отдали в музей. Там они покрылись плесенью и испортились.
— Это всё, что ли? — спросил Алексей. Одновременно с этим он окинул взглядом пустую коробку от торта, и нельзя было понять, о чём он спрашивает, о рассказе или о лакомстве.
— Да, — ответил Эрих. — Конец.
— Нет, такие истории я не люблю, — поэт вздохнул. — Не знаю, что и сказать тебе, чтобы тебя не покоробило. Не люблю. И точка!
Эрих тоже вздохнул и замолчал. За окном шёл тёплый весенний дождь.
Поэт Алексей Рюмин вышел на балкон подышать свежим воздухом. Весна в этом году выдалась на удивление прохладной. Алексей вздохнул полной грудью, сжав в мощных руках балконные перила, и счастливо воззрился на раскинувшуюся перед ним панораму города. Он жил на двенадцатом, последнем, этаже, и весь город перед ним был как на ладони. Утро было в самом разгаре. Где-то к востоку уже вовсю дымила какая-то труба, по улицам деловито сновали автобусы и автомобили, рабочий люд расползался по местам своей трудовой деятельности. «Вот она, весна жизни», — подумал Алексей с теплотой в своём добром сердце.
Потом он выкурил сигарету, выкинул окурок вниз и перекинул одну ногу через перила. В зубах он зажал какой-то бумажный лист, согнутый несколько раз. Алексей ловко перебрался на балкон соседней квартиры, громко постучал в оконное стекло, и через мгновение он уже входил в чужую комнату. Хозяин был дома. Йохан Фредриксон сидел в полутьме за компьютером и что-то программировал. Фредриксон был математик и преподавал в местном университете.
— Доброе утро, Фредриксон, — поздоровался Алексей.
Фредриксон растерянно посмотрел на него и кивнул. Это был немолодой уже и очень необщительный человек, одетый во всё чёрное.
— А я тут это… принёс тебе свою новую публикацию, — Алексей показал ему то, с чем он явился — городской еженедельник, на первой странице которой была напечатана его собственная физиономия и его же собственные стихи. На фотографии в газете Рюмин выглядел, словно пророк из светлого будущего или, по крайней мере, как путешественник из дальних стран.
— Поздравляю, — тихо произнёс Фредриксон и опять углубился в свою работу.
Алексей немного посидел в тишине, крутя головой по сторонам, а потом спросил:
— Что делаешь?
От громкого звука его голоса Фредриксон испугано вздрогнул. На экране перед ним проворно сновали туда-сюда какие-то разноцветные точки.
— Мой новый проект, — неохотно ответил он.
Алексей придвинул стул ближе.
— Это вот что? — ткнул он пальцем в экран.
Фредриксон вздохнул и объяснил:
— Это модель вселенной. Точки — это звёзды. Или даже галактики, — добавил он после некоторой заминки.
— Или молекулы, — передразнил его поэт. — А чего они скачут?
— Они перемещаются согласно физическим законам, — покорно ответил Фредриксон, но тут Алексей перебил его.
— Ага! — вскричал он. — Я всё понял! Вот это число изменяется!
— Ну, да, — сказал Фредриксон, посмотрев, что тот показывает. — Оно и должно меняться. Это энтропия.
— Что-что? — опешил поэт. Ему показалось, что этот термин из области физиологии, а не физики.
— Энтропия — это, скажем, мера хаотичности, — пояснил Фредриксон. — В закрытых системах она всегда увеличивается. Или, чтобы тебе было понятно: всё в этом мире изменяется от порядка, логоса, к беспорядку, хаосу.
— А разве не наоборот? — Алексей подозрительно прищурился.
— Нет-нет, что ты! — Фредриксон, казалось, даже слегка рассердился. — Это сорок лет назад в наших школах могли сказать такое, но тогда господствовали утопические научные теории!
— Сорок лет назад я ещё не родился, — заметил Алексей, доброжелательно улыбнувшись. — Вообще, люблю я заходить к тебе, всегда узнаю что-то новое.
