Он достал блокнот и аккуратно записал в нём: «Хаос, логос, энтропия». Здесь Алексей записывал творческие идеи и всё, что могло пригодиться ему при сочинении стихов. Фредриксон знал о назначении блокнота, поэтому особо не удивился.
— Так это, значит, вселенная, — поэт придвинул стул ещё ближе.
— Модель вселенной, — поправил его Фредриксон.
Точки на экране двигались с какой-то угрожающей предопределённостью. Вдруг они начали собираться все в одном месте. Число, показывающее энтропию, росло и росло.
— Что это? — вскричал Алексей.
— Полагаю, коллапс вселенной, — спокойно ответил Фредриксон. — Все звёзды собрались в одной точке пространства.
— Не все! — Алексей показал в угол экрана. — Эти вот почему-то отрываются от коллектива!
— Да, действительно, — не стал спорить Фредриксон. — Вся вселенная собралась в одной точке, кроме этого отщепенца.
Алексей задумался, а потом спросил:
— Фредриксон, а что стало со всеми этими звёздами, с существами, которые их населяли?
— Все погибли, — ответил математик. — Разве что в этой улетевшей системе кто-то остался.
— Как это — все? — не поверил поэт.
Одиночная точка удалялась на экране всё дальше и дальше, а потом вылетела куда-то за пределы видимой области и исчезла. Фредриксон остановил работу программы.
— А мы, наше Солнце, — спросил Алексей, — мы погибнем вместе со всей вселенной или улетим в пустоту?
— Не знаю, — ответил Фредриксон. — Учитывая то, что, согласно этой модели, спасся всего один мир из миллионов, наше Солнце, скорее всего, погибло.
— Ужас! — Алексей мертвенно побледнел.
— Успокойся, это всего лишь математическая модель, к тому же гипотетическая.
— То есть ничего общего с реальностью она не имеет?
— Ну, как это не имеет… — Фредриксон почесал за ухом. — Энтропия вселенной, так или иначе, будет возрастать, и мы все когда-нибудь погибнем, и над всем безраздельно воцарится мрак…
— Ужас! — повторил Алексей.
Фредриксон лишь развёл руками.
— Я тебе не верю, — твёрдо сказал Алексей. — Нас, человечество, ждёт светлое будущее. Нельзя всё сводить к одним лишь числам. Числа — они бездушные. Когда-нибудь они тебя погубят, Фредриксон.
Математик незаметно усмехнулся.
— Ну разве числа могут отразить стремление человека к совершенству? — продолжал с сияющими глазами Алексей Рюмин. — Стремление к красоте, справедливости, порядку!? Через несколько десятков лет мы построим первые поселения на Юпитере, покорим дальний космос, а потом… потом сами будем перемещать звёзды, как нам заблагорассудится! И согнём твою энтропию в бараний рог!
Фредриксон, казалось, потерял дар речи.
— Давай, я почитаю тебе свои стихи, — немного успокоившись, сказал поэт. — А потом я пойду… У меня ещё несколько экземпляров газеты осталось разнести.
Алексей встал, поставил одну ногу на стул, на котором сидел, а одну руку простёр куда-то в сторону, откашлялся и начал декламировать:
Алексей Рюмин по пути из кухни, где он только что плотно пообедал, в гостиную задержался у зеркала. Что же остановило его? Что узрел он в холодных стеклянных глубинах? Из зеркала на него смотрел мужчина средних лет, высокий, с могучей грудной клеткой и широкими плечами, вполне симпатичный (так, по крайней мере, казалось самому Рюмину).
«А я ведь ещё ничего, — подумал Алексей. — Я ведь ещё ого-го!»
Потом Рюмин подумал о женщинах. Вдруг его жизнерадостный взор несколько поблек. Причиной тому была некоторая выпуклость в области повыше ремня. И эта выпуклость в последнее время почему-то стала приобретать некоторую солидность и как бы заявляла о том, что обосновалась тут надолго. Рюмин перестал думать о женщинах, раздражённо посверлил взглядом выпуклость на животе своего зеркального двойника, настроение поэта испортилось.
В гостиной Рюмин достал из шкафа непочатую бутылку грузинского коньяка, рюмку, поставил всё это на столик и уселся в удобное кресло, которое с готовностью приняло в объятия его поэтическое тело. Но едва Алексей откупорил бутылку и с предвкушением поднёс бокал ко рту, как в прихожей раздался звонок. Раздражение овладело душой поэта. Однако, делать вид, что тебя нет дома, было нежелательно, тем более, что это могли быть почитатели его таланта, а к неожиданному появлению таких особ у Рюмина была слабость.
Хозяин резво припрятал бутылку — ему не хотелось, чтобы кто-то, коллега, знакомый или вовсе посторонний подумал, пусть мимолётно, что у знаменитого поэта имеются какие-либо проблемы со спиртным. Или даже подумают, что он алкоголик! Какие глупости! Всего лишь ежедневная порция, активизирующая его жизненную энергию и трезвость мышления.
